Гомер

Холм надо мною насыпьте могильный близ моря седого,

Чтоб говорил он и дальним потомкам о муже бессчастном.

Просьбу исполни мою и весло водрузи над могилой,

То, которым живой я греб средь товарищей милых.

Таково интимное отношение гомеровского грека к человеческому счастью.

Эпическое спокойствие не есть какое-то бездушное состояние человека, но является

итогом самых интимных представлений о человеческом счастье. Не потому эпический

человек спокоен, что он не знает интимных утех человеческого счастья, но потому, что он

их знает очень глубоко, и потому, что он так же глубоко знает их кратковременность и

ненадежность.

Но высокая оценка человеческого счастья доходит у Гомера до высокой оценки и

жизни вообще. В уста Ахилла вложена целая философия жизни (Ил., IX, 401-409):

С жизнью, по мне, не сравнится ничто, – ни богатства, какими

Троя, по слухам, владела, – прекрасно отстроенный город, –

В прежние мирные дни, до нашествия рати ахейской, –

Или богатства, какие за каменным держит порогом

Храм Аполлона, метателя стрел, на Пифоне скалистом. [166]

Можно, что хочешь, добыть, – и коров, и овец густорунных,

Можно купить золотые треноги, коней златогривых,

Жизнь же назад получить невозможно, ее не добудешь

И не поймаешь, когда чрез ограду зубов улетела.

Когда в лоне эпоса появляются различные поэтические жанры и в том числе лирика,

особенно ясно будет видно, насколько гомеровский эпос состоит не просто из

объективного изображения больших исторических событий, но также и ставит на первый

план изображение всего субъективного, личного и даже интимного, доходящего до

настоящего лирического волнения.

д) Вечное возвращение. Сейчас мы остановимся на той идее эпического

мировоззрения, которая должна будет объяснить весь секрет этого невозмутимого и

постоянно уравновешенного эпического спокойствия.

Эпический человек, хорошо зная быстротечность человеческого счастья и даже всей

человеческой жизни, знает также и то, что мировая жизнь есть вечное чередование жизни

и смерти, что за всяким счастьем следует несчастье, но зато и наоборот, за всяким

несчастьем следует счастье. Эпический человек еще в малой степени осознает

неповторимость собственной личности, и так как он живет в основном только общими

закономерностями жизни, которые и заменяют ему его внутреннюю психологию, то в

результате такого максимально простого и наивного мировоззрения и возникает эта идея

вечного возвращения, которая обосновывает для него постоянную мудрую настроенность

и, в частности, его постоянное эпическое спокойствие.

Первобытный человек очень близок к природе, настолько близок, что считает себя ее

частью, ее проявлением, ее более или менее случайным свойством. И всю человеческую

жизнь первобытный человек понимает по типу закономерностей природы. А самая

главная закономерность природы для человека, переходящего к оседлой жизни и

начинающего жить земледелием и скотоводством, это есть чередование времен года, т. е.

чередование жизни и смерти на земле. Вот эту-то закономерность природы эпический

человек и считает для себя основной, понимая в этом смысле все вообще, что существует.

Гомер и здесь не остается на высоте строгого и сурового эпического стиля, он уже

немного тронут соблазнами субъективизма. И потому свою идею вечного возвращения он

овевает грустными эмоциями, так что и здесь строгого эпоса не получается, а получается

лирически взволнованная, хотя все еще страшно сдержанная мысль о роковой

незыблемости закона вечного возвращения. Вот что можем мы прочитать в «Илиаде» (VI,

146-149):

Сходны судьбой поколенья людей с поколеньями листьев:

Листья – одни по земле рассеваются ветром, другие

Зеленью снова леса одевают с пришедшей весною. [167]

Та же самая мысль, но только еще более глубоко и безотрадно выражена Ахиллом в

его словах к Приаму, где он общечеловеческое чередование счастья и несчастья возводит к

абсолютной непреложности космических закономерностей, которая является для него,

конечно, прежде всего Зевсом (Ил., XXIV, 525-533):

Боги такую уж долю назначили смертным бессчастным, –

В горестях жизнь проводить. Лишь сами они беспечальны...

Глиняных два кувшина есть в зевсовом доме великом,

Полны даров, – счастливых один, а другой – несчастливых,

Смертный, кому их, смешавши, дает молневержец Кронион,

В жизни своей переменно то горе находит, то радость,

Тот же, кому только беды он даст, – поношения терпит,

Бешеный голод его по земле божественной гонит,

Всюду он бродит, не чтимый никем, ни людьми, ни богами.

Сквозь эту лирику, сквозь сдержанную грусть подобных поэтических образов у

Гомера ясно проступают суровые контуры стародавнего строгого эпического стиля,

который знал это вечное возвращение без всякой лирики и без всяких сентиментов*).

е) Эпическое спокойствие не мешает изображению героических подвигов, а