Хризалида

«Шелесты. Нежные лепеты…»

Шелесты. Нежные лепеты. Теплые капли в листах. Шорохи. Росные трепеты В розовой кашки лугах. Тень мимолетного облака. Легкий серебряный дым. Матово-белое, доброе Мягкое солнце за ним. 22 июня 1923, Тимхово

«Если мир лежит во зле…»

Если мир лежит во зле — Отчего так ясны звезды И цветов осенних гроздья В золотой лампадной мгле Так торжественно прекрасны? И чиста любовь моя И из чаши бытия Смерть, как жизнь, принять согласна. 27 октября 1923

«Окончив речь свою, прославил…»

Окончив речь свою, прославил Христа и к небу взор поднял, Безмолвствуя, апостол Павел. И весь ареопаг молчал. Потом слова зашелестели То тут, то там, — и вспыхнул смех: «Чьи кости мертвые истлели, Он оживить мечтает тех. Презреть слова его пустые! Танатос жертв не отдает. Пойдемте пить и есть, живые, А мертвый в гробе пусть гниет». И только женщина рыдала Одна, по имени Дамарь, И сквозь рыдания шептала: «Услышь, мой друг, мой брат, мой царь! В Аида черную обитель Ты заключен не навсегда, Сойдет к нам Эрос-воскреситель И воскресит нас в день Суда». 7 февраля 1924, Сергиев Посад

«Ковчег над бурным океаном…»

Ковчег над бурным океаном И малый остров — Арарат. А мир под ними бездыханный Грехов, борьбы, надежд, утрат. И будет радуга лишь Ною, И с ним в завет Господь войдет. Но кто же тех, кто под водою, Кто их услышит, кто спасет? 8 февраля 1924, Сергиев Посад

«На мяльцах мяли…»

На мяльцах мяли, Искали кострички, Мыкали, чесали, Связывали в мычки. Прялкой вили, вили, Тоньше стали вить И перетоньшили — Разорвали нить. 18 февраля 1924, Сергиев Посад

«Забрели ко мне под вечер…»

Забрели ко мне под вечер Волшебные солнца лучи. Пыльный воздух дрожит, просвечен, Как мерцанье вербной свечи. На зеленом лугу обоев От окна зажглось окно. Там — пустое, здесь — золотое, И плывет по стене оно. Доплывет до окна и угаснет, Возвращая ночи приход. Звезды, звезды, счастье несчастных, Письмена благодатных высот. 14 марта 1924, Сергиев Посад

«Как примириться сердцу…»

Как примириться сердцу С огнем мировых страданий? Как принять избиение младенцев И ужас, когда тонул Титаник? Тоску в каземате На смерть осужденного, Казнь боярина, На кол посаженного, Еретика, на костре сожженного, И Христа, Христа в тюрьме под стражею. Или всё, что у нас считается Ужасом, мукою, кровью — Там, в небесах, называется Господней любовью? 23 ноября 1924, Сергиев Посад

«Я — революция. Я пламень мировой…»

Я — революция. Я пламень мировой. Нет нужды мне, что вы боитесь дыма, Что вопли жертв влекутся вслед за мной, И всё разрушилось, что было нерушимо. Звериное мое страшит вас естество. Вы ярости моей трепещете, народы. И сквозь пожары гнева моего Не видите за мной дитя мое — Свободу. Не вечно знамя красное мое. Над ним развеется зелено-голубое, Когда на плуг перекуют копье И станет мир единою семьею. Победный день тот близок иль далек, Не мне судить. Я только меч возмездья. Меня послал неумолимый рок. Мне ворожат счастливые созвездья. 10 декабря 1924, Сергиев Посад

«Стану ль завидовать птице крылатой…»

Стану ль завидовать птице крылатой, Разве не птица душа у меня? Разве в просторы небес необъятных Вечности дали ее не манят? Разве не носится ласточкой вольной В царстве лазури она? Разве ей доли земной не довольно, Той же, что птице дана? 30 мая 1925, Сергиев Посад

«Бледно-зеленым океаном…»

Бледно-зеленым океаном Лежит закатных туч гряда. За ними берег осиянный И пальм огнистых череда. А дальше — город златоглавый, Где, многоцветны и легки, Слетелись славить Божью славу Несчетных ангелов полки. 13 июня 1925, Сергиев Посад

«К огню чужого камелька…»

К огню чужого камелька Позвали греться старика. Старик недвижимо сидел И молча на огонь глядел. А после встал и в ночь ушел, И нищ, и стар, и бос, и гол. И не хватились старика Его друзья у камелька. 7 января 1926, Сергиев Посад

В вагоне

I. «Под мерный стук колес уснули пассажиры…»

Под мерный стук колес уснули пассажиры. В окно чуть брезжит мутный серый свет. Окрестности, задумчивы и сиры, В окошко белый шлют привет. Деревья голые безрадостно и четко Ветвистые раскинули рога. Бегут у станции какие-то решетки. Тускнеют к таянью готовые снега. И пассажирам тоже, верно, снятся Неяркие, нерадостные сны. Не про «свободу, равенство и братство», Не про святыню горней стороны. Вот этот видит чад попойки пьяной Иль черный хлеб и душный ряд забот. . А поезд жизни мерно, неустанно К великой Бездне всех несет.

II. «Окутанный февральскими туманами…»

Окутанный февральскими туманами, Покинутый печальный монастырь. И снежные вокруг него поляны, И смутная лесов далеких ширь. Под ветхим кровом станции убогой Сермяги серые навьюченных людей, И царственная ель торжественно и строго Стоит на страже у путей.

III. «Жесткий ветер колет, режет…»

Жесткий ветер колет, режет, Бьет и жжет лицо. Заунывный ели скрежет Над моим крыльцом. Что стоять? Бегут минуты, Вьюг не переждешь, Выходи, лицо укутав — Не в раю живешь. 22 февраля 1926, Хотьково — Пушкино

«Ах, какими тешит сказками…»

Ах, какими тешит сказками Нянька старая меня. С их завязками, развязками Не заметила я дня. Вот и вечер. В печке прыгает, Догорая, огонек. Отложив, закрыла книгу я, Позабыла про урок. Льются россказни певучие О железных башмаках. Унесла в леса дремучие Патрикевна петушка. Спит на дне речном Аленушка, Вся опутана травой. Блеет серенький козленочек Над потопленной сестрой. . А жар-птица огнецветная В полуночные края Ждет царевича заветного. И царевич этот — я. 1 апреля 1926, Москва