Хризалида

Рождение в 1922 г. первого сына Натальи Дмитриевны и Михаила Владимировича Варвара Григорьевна восприняла мистически: «Мы с Наташей ждали Сережу как чудесное освещение тройственного нашего союза. (Мое участие — вне физической стороны брака, но с правами материнства (что оказалось утопией). “Чудесным” в его появлении на свет было то, что мать его считала себя обреченной на бездетность <…>), когда я увидела его во сне в центре звездного неба, и он сказал мне, что его имя “Астрей”, и потом оказалось, что он родился в день празд<нования> памяти св. Астерии <…> Еще до рождения его Наташа Ш., называла, обращаясь ко мне “наше дитя”». «Сыновность Сергея (обетованная и подтвержденная свободным даром Наташи, когда С. был еще в ее чреве)» [132] .

132

Позже в дневнике М.-М. не раз будет обращаться к нему как к потенциальному читателю: «Прочти, Сережа, вот какие книги, когда вырастешь (о классиках не пишу здесь. Их без меня прочтешь):

1. Бонзельса — Индию (эти дни путешествую с ним по Индии).

2. Поль Виктор. Боги и люди.

3. Патер — Воображаемые портреты.

4. Гуро — Шарманку (всю книгу).

5. Анатоля Франса. Певец из Кимэ.

6. Войнич. Овод (любила в ранней молодости).

7. Вернон Ли — Италия.

В них ты встретишься со мною.

8. Метерлинка (не всё, но многое).

А из классиков я любила интимно, по-настоящему: Лермонтова, часть Пушкина. Гетева Фауста, Манфреда и Каина, Гамлета, Бранда…».

«“Я никогда не видела, чтобы так была женщина влюблена в годовалого ребенка, как ты в Сережу” — сказала мне однажды мать моя в Сергиевские дни». Так, как это делают матери, М.-М. вела тетрадь, где фиксировались первые улыбки, шаги, необычные словечки Сережи.

Портреты М.-М. этого времени: «Какие у нее лучистые глаза, — светлые, сияют» [133] , «Вавочка сегодня прекрасна. Синие искрящиеся глаза (даже какие-то лиловые, как фиалки), серебряные искры волос и лица и руки — как искры. Не лучи, не тихий свет, а искры и молнии. И как она еще молода и красива, просто по-женски красива! А ей уже 53 года!» [134]

133

Из письма В. Затеплинской к О. Бессарабовой от 20 января (2 февраля) 1921 г. (Бессарабова. Дневник. С. 346).

134

Запись (август 1922) в дневнике О. Бессарабовой (Бессарабова. Дневник. С. 490).

В декабре 1925 г. М.В. Шика арестовали и после полугодового тюремного заключения выслали в г. Турткуль (Туркестан). М.-М. помогала Н.Д. Шаховской управляться с детьми (Сережей, Машей и родившейся уже после ареста отца Лизочкой). Та, сама находясь на пороге бедности, заботливо уделяла потерявшей регулярную работу М.-М. небольшую часть от своих заработков и писала Шику: «У меня великая радость духовная — о Ваве. Верю, что это по твоим молитвам она теперь так стала нам близка. Велий Бог, творяй чудеса! Ей очень помог Аничкин и Катин отец» [135] . В ссылке М.В. Шик был рукоположен в священники. В мае 1927 г. к нему ненадолго приехали Наталья Дмитриевна и пятилетний Сережа.

135

Из письма Н.Д. Шаховской М.В. Шику от 20 июля 1926 г. (Семейный архив Шиков и Шаховских). Упомянутое лицо — епископ Дмитровский Серафим (Звездинский Николай Иванович; 1883–1937), священномученик.

Видимо, в связи с арестами в Сергиевом Посаде уничтожается часть семейного архива М.-М.: «То, что было в нем ценного, начиная с писем и записок отца… мои разного рода заметки и стихотворения были сожжены по недоразумению при жизни моей матери <…>, боявшейся “Нет ли в Вавичкином сундучке чего-нибудь интимного, или из молодых лет, когда в партии была социалистической. А теперь надо всё по-другому — коммунистом непременно надо быть”, послушались ее и сожгли, я была далеко» [136] .

136

7 августа 1950.

В декабре 1927 г. М.В. Шик возвращается в Сергиев, недолгое время служит в храме святых Петра и Павла, а затем Сергиев приходится покинуть — там опять начинаются аресты. В конце 1928 семья М.В. Шика поселяется в деревне Хлыстово, близ станции Томилино Казанской железной дороги.

Под новый 1929-й год умирает мать М.-М. Спустя несколько месяцев М.-М. удается переехать из Сергиева в Москву.

Десятилетие в Сергиевом Посаде (с осени 1920 до весны 1930) — помимо преодолеваемых личной драмы и трудностей быта — наполнено (особенно до 1927 года, в котором аресты и высылки священников стали особенно интенсивны) общением М.-М. с семьями художника В.А. Фаворского, историка церкви о. С. Мансурова (до его вынужденного отъезда в 1925-м), скульптором И.С. Ефимовым, семьей В.В. Розанова, о. П. Флоренским, о. С. Сидоровым.

С 1930 г. под некоторыми стихами М.-М. вместе с датой появляется подпись «Малоярославец» — в этом городе, в 120 км от Москвы, поселилась семья М.В. Шика. Приезжая в Малоярославец, М.-М. помогает устраивать домашние детские спектакли (в 1936-м ставят сцену из «Бориса Годунова»). Дети М.В. Шика называют ее Баб-Вав.

10

В 1930-е годы становится всё труднее найти литературную работу. В 1935 она берется за перевод романа Дидро, но этот труд становится душевно непереносим и, видимо, остается незавершенным: «Вдруг поняла в “Bijoux indiscrets” [137] — на 30-й странице перевода — весь непристойный их эротизм. Стало тошно над ним работать. Тошно и обидно. Могла бы на что-нибудь другое пригодиться — моя любовь к слову, к стилю, к чужому творчеству». В 1936 пишет биографию русского актера Щепкина, однако редактор Детгиза И.И. Халтурин ее отвергает. Решается вести переписку с авторами относительно их рукописей в «Пионерской правде», но сразу же выясняется, что «переписываться надо с детьми (!) … с целью “не дать заглохнуть возможному Пушкину” (!)». В 1937: «Странно огорчило меня, что “Труд и знание” сначала приняло, а сегодня вернуло мне игру мою “Сто пословиц”». В 1939: «В ответ на мое нравственное томление по работе и на жизненную важность заработка, мне послано, пусть кратковременное, секретарство у Москвина (депутат, народный артист)». Весна 1941: «Мировичу предложили (Москвин) сделать монтаж “Педагогической поэмы”. Вчера. А сегодня Мирович предложил Алле [Тарасовой. — Т.Н.] сделать для нее монтаж “Родины” (для концерта, для радиопередач). Похоже на то, что Мирович в 72 года приобретает, наконец, какую-то рабочую колею. И выйдет, может быть, из состояния паразитизма. В добрый час, мой брат-осёл!»

137

«Нескромные сокровища» (франц.) — роман Д. Дидро.

Московская жизнь М.-М. проходит среди старых друзей: в Москву переезжает ее гимназическая подруга Леонилла Тарасова, по-прежнему открыт для М.-М. гостеприимный дом Добровых [138] .

Наиболее близки ей в это время скульптор И.С. Ефимов и поэты-«филиверсусы» [139] («не могущие или не желающие» печататься, «читающие стихи только друг другу»): Даниил Андреев, мировоззрение которого формировалось не без серьезного влияния М.-М. («Вот еще одно существо, с которым было бы естественно для меня видеться каждый день») [140] , Евгения Николаевна Бирукова [141] , П.А. Журов [142] . Своей жилплощади у М.-М. нет, она семь лет кочует по домам и дачам друзей: «страннический посох, / Знак моей беспечной нищеты», о котором она писала еще в дореволюционную пору, становится символом ее жизненного уклада.

138

Дом московского врача Филиппа Александровича Доброва, в семье которого вырос Д. Андреев. Об этой семье см. подробнее в кн.: Громова Н. Предисловие // Бессарабова. Дневник. С. 10–13.

139

Слово изобретено одной из знакомых М.-М., называемой в дневнике «Н. Ас.» (уточнить, кто это, пока не удалось).

140

Дневниковая запись 19 апреля 1947. См. также: Малахиева-Мирович В.Г. О преходящем и вечном. Дневниковые записи (1930–1934). Подгот. текста, вступ. и примеч. Н. Громовой // Новый мир. 2011. № 6. С. 139–140.

141

Евгения Николаевна Бирукова (1899–1986) — переводчица хроник Шекспира, «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло, романов Вальтера Скотта, Александра Дюма, Мопассана, Майн Рида, Жюля Верна, Г. Дж. Уэллса, стихов Тагора, Аргези и др. «В разгар работы над сборником песен Шуберта М.В. Юдина называла ее своей “основной переводчицей”, но ни одна из песен в ее переводах в изданный сборник не вошла (тексты переводов Бируковой находятся в архиве М.В. Юдиной в ОР РГБ, Ф. 527). Е. Н. Бирукова переводила также по заказу М.В. Юдиной тексты кантат Баха. Письма Е. Н. Бируковой к М. В. Юдиной находятся в архиве последней (там же, карт. 11, ед. хр. 9)» (комментарий к главе из воспоминаний М.В. Юдиной «Создание сборника песен Шуберта» —. Некоторое время М.-М. жила у Бируковых. Вот что писал об этом М.В. Шик: «Был я для свиданья с ней у Бируковых и очень огорчился тем, как хозяева почти не скрывают, что тяготятся ею. Знаю, что при Вавиных свойствах это почти неизбежно, и всё же ужасно Ваву жаль» (Письмо к Н.В. Шаховской 11 апреля 1934 г. Семейный архив Шиков и Шаховских). В 1958 г. Бирукова написала стихотворение «Памяти Варвары Григорьевны Мирович»: «…Верю, верю, Господь тебя приютил / В обители тихой и строгой. / Все скитанья рассудка земного простил, / Ибо ты возлюбила много…» (Семейный архив Шиков и Шаховских).

142

См. о нем: Субботин С.И. «…Мои встречи с Вами нетленны…». Вячеслав Иванов в дневниках, записных книжках и письмах П.А. Журова // НЛО. № 10 (1994). С. 209–231.

В 1934 году М.-М. записывает в дневник: «Я перестала быть поэтом и не могу рассказать себе, как сегодня зарождалось на моих глазах облако и как оно вытянулось лебединым крылом ввысь и заголубело там, и растаяло. И что это было для меня, бывшего лирика.

Ольга <Бессарабова> сказала с ужасом: “Какие плохие стихи у вас 33 года!” Это верно. И всего их штук 7–8 за четыре месяца». Ее поэтическая продуктивность, и в самом деле, падает, стихи отныне приходят лишь изредка: главным литературным делом становится дневник.

Так же, как и одна из ее неизданных поэтических книг, он называется «О преходящем и вечном» [143] . Начатый в 1930-м году, дневник велся до последних месяцев жизни М.-М. в течение 23 лет; его объем — 180 «общих» тетрадей. В жанровом отношении он представляет собой сложное образование: с записями мемуарного характера (редко чисто портретными, но чаще подобранными из разных эпох ее жизни с целью осветить какую-то одну проблему) соседствуют размышления о сиюминутном и злободневном, бытовое дает импульс интроспекциям; в документальное повествование (о судьбах друзей и знакомых, о спасающихся в Москве от голодомора украинцах, о буднях военной Москвы, о жизни в Малоярославце под немцами) включаются интереснейшие литературные произведения, целиком выдуманные (возрождая античные «разговоры в царстве мертвых» [144] , М.-М. записывает свои воображаемые диалоги с А.П. Чеховым, Л.Н. Толстым, П.Я. Чаадаевым, М.Ю. Лермонтовым, А.С. Пушкиным. Иногда этот разговор происходит между тремя лицами: в одном из них, например, с ней беседуют Лесков и Лев Толстой). В тетради дневника попадают и стихотворные экспромты, которые, не имея возможности дарить что-либо другое, М.-М. любила преподносить близким в дни их рождений. Здесь же и выписки из читаемых мемуаров Андрея Белого, стихотворений Хлебникова, дневников Толстого, записи припомнившихся стихотворений сестры, А.Г. Малахиевой. Дневник-эпопея, ведущийся для себя и — одновременно — в расчете на читателя из будущего. «Осколки прожитых дней. Зачем они? Кому могут понадобиться? Не знаю. Они попали мне в глаз. И если я <их> не извлеку на эти страницы, они будут мешать “видеть, слышать, понимать”. Вероятно, для этого и нужно их записать. Только для этого» [145] .

143

Название можно воспринимать как полемическую реплику в диалоге с Е. Лундбергом, назвавшим свою книгу «От вечного к преходящему» (Берлин, 1923; подмечено Н. Громовой: Новый мир. 2011. № 6. С. 134). Формально дневник М.-М. обращен к сыну Шика и Шаховской Сергею.

144

«Некрополисные встречи» (словечко М.-М.).

145

21 сентября 1942.

11

В феврале 1937 г. был арестован М.В. Шик [146] . М.-М. записывает в дневник: «Ангел с мечом огненным, попаляющим всё на пути своего полета, пролетает иногда над целой страной, иногда над одним городом, и всегда на земле над какой-нибудь группой лиц — над шахтой, над войском, над семьей и над отдельными, одиноко гибнущими людьми. Оттого молятся в ектиньи “о еже избавитися нам от глада, мора, труса, огня, меча, нашествия иноплеменных” и “от болезни, печали, клеветы людской”…

146

Дочь М.В. Шика и Н.Д. Шаховской-Шик, Е.М. Шик, рассказала о «последнем подарке маме»: «когда она на следующий день поехала в Москву, чтобы сообщить родителям и друзьям о случившемся, то в вагон, где она сидела, конвоиры ввели папу — его тоже везли в Москву. Они сидели в разных концах вагона, но переговаривались взглядами, мама что-то написала на запотевшем стекле, а он нарисовал на своем окне крест — последнее благословение и принятие своего пути…» (Шик Е.М. Воспоминания об отце // Альфа и Омега. 1997. № 1(12) //.

Ангел с огненным мечом пролетает над дорогим мне домом.

…

И хоть верю, что он может погубить только внешнее благосостояние, только здоровье, только жизнь, не душу — шелест его крыльев пугает и томит сердце. Как в ночь, когда Сын человеческий “плакал и тужил” в Гефсиманском саду, хочется молить: да мимо идет чаша сия! Мимо Сергея, мимо его отца, его матери, мимо моего сердца. И нет сил сказать из самой глубины по-настоящему: “Пусть будет не так, как я хочу, а как хочешь ты”» [147] .

147

4 августа 1937.