Хризалида

О тайном знании М.-М. писала и в других стихах («Знахарке, травы лесные / Мне повинуются все…», «От каждого есть яда / Противоядья дар»; «Кипят мои наговорные травы. / Обступает несметная рать. / Сумрачно-сладкой отравой / Наступает мой час колдовать»; «В тайники судеб прозренья / Дар таинственный мне дан»). М.-М. могла лечить (и иногда лечила знакомых) наложением рук (заговорила зубную боль Даниила Андреева в их совместном путешествии в Трубчевск [205] ). О. Бессарабова записала в дневник: «Я рассказала о записях Вавочкиных видений с закрытыми глазами о разных людях. Иоанн тоже рассказал, Флоренский внимательно выслушал, расспросил.

205

Андреев Д. Неизданное. М., 2006. С. 42. (В комментарии ошибочно утверждается, что М.-М. была уроженкой Трубчевска.)

Иоанн был поражен соответствием того, что наговорила ему Вавочка, с некоторыми событиями в его внешней и внутренней жизни» [206] .

5

Центральный сюжет любовной лирики М.-М. связан с историей ее взаимоотношений с М.В. Шиком и Н.Д. Шаховской. Тема отвергнутой любви, в которой собственно любовный компонент был бы настолько неразрывно связан с сестринско-материнским чувством к возлюбленному, уникальна в русской женской лирике. М.-М. ищет соответствия своим переживаниям в мировой литературе и, не находя их, использует библейские и сказочные архетипы, преобразуя их, удивляя неожиданными, нетрадиционными поворотами сюжетов и трактовками привычных образов. Так создается книга «Братец Иванушка», в которой, как и в русской народной сказке, власть темных сил простирается не только на братца Иванушку, но и на сестрицу Аленушку:

206

Запись от 6 декабря 1922 г. // Бессарабова. Дневник. С. 510. Иоанн — скульптор И.С. Ефимов.

В полночь глухую меня ты покинул, Братец Иванушка, в чаще лесной. Братец Иванушка, в царстве змеином Змей-семиглав обручился со мной [207] .

Оставленная в заколдованном лесу сестрица Аленушка преображается: сохраняя человеческий лик, она осознает себя как часть нечистой силы. Помня о своей двойственной амбивалентной природе, Аленушка не желает зла возлюбленному брату:

207

Этот мотив отсылает к циклу М.-М. «Утренняя звезда», повествующему о власти над героиней люциферической силы.

Уснула нечисть. Усну и я.

Та же тема горькой участи оставленной, разлученной с возлюбленным волей обстоятельств, в другом стилистическом ключе решается в стихотворении «Во дни Содома и Гоморры»:

Остеклевшим взором из-под камня Рухнувшей скалы едва гляжу И на всем, что было жизнь недавно, Знак иного царства нахожу. Синей пастью небо надо мною Щерит клочья белых облаков. Вьется путь гремучею змеею Вкруг полуразрушенных домов. Бледный ужас в их глазах незрячих Иль бездонная сияет пустота. Стая воронов над церковью маячит, Заслоняя знаменье креста. Белый столп вознесся недвижимо На распутье. Белый. Соляной. Это ты, мой верный, мой любимый, Сторожишь раздавленных горой.

В библейском рассказе об уничтожении за грехи жителей городов Содома и Гоморры от серного и огненного дождей (Бытие, 19) в соляной столб превращена жена Лота, нарушившая запрет и оглянувшаяся на родное пепелище. Стихотворение М.-М. отталкивается от библейского сюжета: повествование ведется от лица погибающей под обломками грешницы Содома, на которую оглянулся обращенный в соляной столб ее возлюбленный.

Свободные и психологически убедительные стихотворения М.-М. с библейскими и евангельскими мотивами (книги «Страстная седмица», «О преходящем и вечном») развивают традиции русской религиозной лирики — от Ломоносова, Пушкина, Федора Глинки, Хомякова — задолго до ее «возрождения» в живаговских стихотворениях Пастернака.

«Иосиф Аримафейский, Лазарь, Никодим, Саломея, жена Зеведеева [208] , Вифания, Назарет… Вокруг этих созвучий создалась веками атмосфера, которая сама по себе дает крылья нашей мечте и уносит нас за пределы, начертанные повседневностью» [209] .

6

Дневник М.-М. перенасыщен литературными именами и цитатами: кроме уже упоминавшихся Толстого и Гуро, здесь и древнеегипетские песнопения, и Архилох с Еврипидом, и немецкие цитаты из Новалиса, Гете и Гейне, и Шопенгауэр, и Эдгар По в переводе Бальмонта, и маркиз де Кюстин, и письма Флобера, и А. Рембо, и, конечно, «Стихи сочиненные во время бессонницы» и «Плещут воды Флегетона» Пушкина. Прочитав в 1946 г. японские хокку XIII в., М.-М. пишет, что она «стала “новоявленным хоккеистом”».

208

Мать св. апостолов Иакова и Иоанна Богослова (Матф. 20, 20–23).

209

Малахиева-Мирович В. [Рецензия на X книгу литературно-художественного альманаха «Шиповник»] // РМ. 1909. № 10. С. 236.

При всем этом полюса литературного притяжения М.-М. находились за этим пестрым рядом имен, ее поэтические пристрастия, сформировавшиеся в молодости, с годами менялись мало. Ей дороги поэты романтического склада — те, чьи «крылья души над землей поднимаются» [210] : Лермонтов, Тютчев. Трехлетнему Диме Шаховскому она читает «Роланда», «Перчатку» Шиллера и «Кубок» в переводе Жуковского.

Особым светом озарен для нее Владимир Соловьев: «В дни общих тяжелых испытаний мы читали <…> с отцом Сережи <Шика> [211] его любимую книгу стихов. И в ней строки:

210

Цитата из стихотворения В.С. Соловьева «В Альпах» («Мыслей без речи и чувств без названия…»). «Есть стихи, прочтя которые, жалеешь, что не ты их написал. Вернее, удивляешься, что они не твои. Такое — для меня — стихотворение Вл. Соловьева “Мыслей без слова и чувств без названия” (16 ноября 1932); 29 июня 1952 г. М.-М. полностью переписывает его текст в дневник, повторяя: «Особенно близок моей душе». В 1931 г. цитирует еще одно соловьевское стихотворение («Друг мой, так же, как и ныне…»).

211

Т.е. с М.В. Шиком.

Смерть и Время царят на земле, Ты владыками их не зови. Всё, кружась, исчезает во мгле; Неподвижно лишь солнце любви».

М.-М. выписывает в дневник «Отчего нельзя всё время / Чары деять, тихо ворожить» и последнее, предсмертное стихотворение Федора Сологуба («Бедный слабый воин Бога <…> подыши еще немного тяжким воздухом земным» [212] ), самого близкого ей из символистов [213] ; не только вспоминает опубликованные стихи Вяч. Иванова (о похоронах неразделенной любви [214] ), но и копирует неизданную тогда даже за границей «Могилу» («Тот вправе говорить: “я жил”…») [215] ; с сочувствием цитирует «желал бы я не быть Валерий Брюсов», строки из «Пепла» и мемуарной прозы Андрея Белого [216] , «12» Блока [217] ; вдруг находит листочек с переписанным «Шестым чувством» Гумилева. В этом далеком от нее поэте она умеет разглядеть «свои» темы (притяжение к загадке смертного часа, романтические мечты о путешествиях в неведомое, яркие образы ночных бессонниц):

212

15 июня 1930 г.

213

Стихи Сологуба М.-М. читала и Льву Толстому в Ясной Поляне (РМ. 1911. № 1. С. 160). Исследование, посвященное влиянию лирики Сологуба на М.-М. и сравнению темы смерти у этих двух поэтов, обещает быть исключительно плодотворным и интересным. Надеемся, что оно непременно появится в будущем.

214

19 марта 1940 г. записывает его стихотворение «Всех похорон печальней…».

215

28 апреля 1940 г., к сожалению, не уточняя, как к ней попал этот текст.

216

Его книге «На перевале: II. Кризис мысли» (Пб., 1918) посвящена последняя из опубликованных рецензий М.-М.: Малахиева-Мирович В. О кризисе сознания // Зори (Киев). 1919. № 1.

217

Тема «М.-М. и Блок» довольно любопытна: М.-М. расценила цикл Блока «На поле Куликовом» как неудачный (РМ. 1909. № 10. С. 235); одно из мест «Записных книжек» Блока (о «двух родах литературных декадентов», 1902) поразительно совпадает с таким же рассуждением в рецензии М.-М. на перевод «Цветов зла» Бодлера (РМ. 1909. № 9. С. 211–212); в дневнике Блока 1914 г. есть запись о необходимости вернуться к старым материалам «Русской мысли», среди которых упомянут мемуарный очерк М.-М. о посещении ею Льва Толстого в Ясной Поляне (неслучайный интерес, соотносимый со знаменитым признанием Блока, что ему «мешает писать» Лев Толстой). И отдельный ракурс темы: лирика М.-М., с ее мистическим освещением земной любви, может расцениваться как своеобразный женский «ответ» в рамках символистской поэтики на мужские стихи Блока о Прекрасной даме.

Как тихо стало в природе! Вся зренье она, вся — слух. К последней страшной свободе Склонился наш дух.

— «До чего созвучны мне эти гумилевские стихи, точно я сама их написала, точно родились они в тайниках моей души… И еще есть у него две “мои” строчки:

Неведомых материков Мучительные очертанья.

И еще — как хорошо!

В час моего ночного бреда Ты возникаешь пред глазами, Самофракийская Победа С простертыми вперед руками» [218] .

218

23 октября 1931 г.

К Ахматовой она относится с заинтересованной настороженностью. Процитировав ее

Земной отрадой сердца не томи, Не прилепляйся ни к семье, ни к дому, У своего ребенка хлеб возьми, Чтобы отдать его чужому,

М.-М. пишет: «хотелось бы знать, литература это у нее или же “линия движения”…» [219] .

28 апреля 1950 г., после разговора с В.А. и М.В. Фаворскими о Хлебникове, М.-М. перечитывает его, выписывает близкие ей строки:

219

29 апреля 1940 г. у знакомых происходит случайная встреча М.-М. с Ахматовой. «Через час после встречи для меня уже было так непостижимо, почему я так восторженно обрадовалась ей. … (А что увидел ты, Мирович, когда так охмелел и затрепыхался и не знал, что делать?)».

Нежец тайностей туч, Я в сверкайностях туч. Пролетаю, летаю, лечу. Улетаю, летаю, лечу. В умирайнах тихих тайн Слышен голос новых майн Я звучу, я звучу…

— и комментирует: «всё понятно мне». Продолжая выписки:

Мы чаруемся и чураемся, Там чаруясь, здесь чураясь, То чурахарь, то чарахарь, Здесь чуриль, там чариль,