Хризалида

Единственный из арестованных, о котором М.-М. осмеливается сделать запись в дневник, — Татьяна Усова, до 1944 г. бывшая гражданской женой Даниила Андреева. «Печаль о Тане — но не смею жалеть ее… В Танином же случае помимо всего нет “состава преступления”. Она далека от всякой политики, от полит<ических> интересов, рыцарски лояльна предержащей власти, перворазрядно способный, добросовестный и высококвалифиц<ированный> культурный работник. Невыгодно госу<дарст>ву таких людей отрывать от дела надолго». Охваченное страхом сознание пытается оправдать хотя бы одного, по кажущейся логике, «абсолютно безвинного» человека. В дневнике появляются записи, сделанные с оглядкой на возможных непрошеных читателей и стремлением убедить в полной лояльности к сталинскому режиму самой М.-М.: «…с огромного, насквозь просвеченного полотна смотрели два очень хороших портрета Ленина и Сталина. Мысль моя редко забегает в область политики, внешней и внутренней. Но как в дни войны, так и в дни мира я доверяю воле и силам кормчего на корабле, кот<орый> уводит нас сквозь “бури и тайные мели и скалы” <от> ненавистного с юных лет монархизма и капитализма» [159] .

159

6 сентября 1947.

2 декабря 1956 г. Даниил Андреев писал уже освободившейся А.А. Андреевой: «Варвара Григорьевна вряд ли может еще существовать на этом свете, но узнать, когда и в каких обстоятельствах она ушла от нас, ты могла бы у Ирины. Это меня очень интересует» [160] .

Тема «Даниил Андреев и В.Г. Малахиева-Мирович», конечно, должна в будущем найти своего исследователя. Но и сейчас очевидно, что мировоззрение Даниила Андреева (его увлечение индийской философией, серьезное отношение к мистической проблематике, свободная и сознательная широта религиозных убеждений, внутреннее понимание невозможности публикации написанного им и следующий из нее спокойный сознательный выбор духовного подполья) формировалось не без сильнейшего и непосредственного влияния М.-М. Имел место и художественный диалог — перекличка на уровне мотивов. Цветовая символика, характерная для М.-М. («Не вечно знамя красное мое. / Над ним развеется зелено-голубое» [161] ), находит отражение в романе Д. Андреева «Странники ночи», один из героев которого, Глинский, создает своеобразную теорию о «чередовании красных и синих эпох в истории России»: «красная эпоха — главенство материальных ценностей; синяя — духовных. Каждая историческая эпоха двуслойна: главенствует окраска стремления властвующей части общества, и всегда в эпохе присутствует “подполье” противоположного цвета» и называет своих единомышленников «синим подпольем» [162] . «Утренняя Звезда», восходящая над сталинской ночной Москвой в финале романа, ассоциируется с ее циклом из 50 стихотворений «Утренняя звезда» с его люциферическими нотами. Общей для обоих поэтов была тема Монсальвата. Перечень точек сближения этим далеко не исчерпывается.

160

Андреев Д.Л. Собр. соч. Т. 3. Кн. 2. М., 1997. С. 243.

161

«Я — революция. Я пламень мировой…». Синий и голубой — постоянные символические цвета желанного запредельного мира в ее стихотворениях.

162

Андреев Д.Л. Собр. соч. Т. 3. Кн. 1. 1996. С. 616.

15

Последние несколько лет жизни: медленное угасание. Один из последних духовно близких М.-М. людей — артист Игорь Ильинский. В 1948 г. он пришел к М.-М. за утешением (умерла жена) и стал еще одним «зам-сыном» М.-М. Возможность поддерживать его поддерживала моральные силы и в самой М.-М.

Из литераторов рядом с ней никого не остается (в дневнике 1952 г. мелькает лишь «поэтесса К» (Е.Ф. Кунина), чья «почтительно-нежная любовь» [163] уже не очень нужна М.-М.).

163

21 мая 1952.

Последний ее портрет: «старушка с полуседыми свисающими прядями волнистых волос и острым напряженным взглядом» [164] .

16 августа 1954 г. Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович умирает.

«Вспомнилось жаркое дыхание Л.И. [Шестова. — Т. Н.] у моего уха и страстный шепот (под музыку увертюры Кармен, в партере Большого театра): “Во всяком случае, у нас впереди есть еще познавательный шанс, не похожий ни на какой другой: то прояснение сознания, какое бывает у всех умирающих на грани смерти” (это было окончание разговора, который мы вели в фойе и который начался еще дома)» [165] .

164

Бирукова Е.Н. Душа комнаты // http://www.klenniki.ru/mechev-obchin/mechevskaymiryne/255-dusha-komnaty.

165

6 декабря 1947.

ТАТЬЯНА НЕШУМОВА. ПОЭТИЧЕСКИЙ МИР В.Г. МАЛАХИЕВОЙ-МИРОВИЧ

1

Малахиева-Мирович — автор одной печатной [166] книги стихотворений «Монастырское» (написанной в 1915 г. и опубликованной в 1923-м) и 3-х рукописных книжек — «Братец Иванушка», «Осеннее» и «Стихии Мира», — созданных в августе 1921 для сбыта в Лавке Писателей [167] (вряд ли имевших читателей за пределами узкого круга ближайших друзей), — при том, что объем ее поэтического корпуса приближается к 4 тысячам стихотворений. Первые сохранившиеся стихи, написанные еще на гимназической скамье, датируются 1883 годом (в этом году вышел 1-й сборник «Вечерних огней» Фета, в этом десятилетии создавались поэтические шедевры В. Соловьева, Я. Полонского и К. Случевского, состоялись литературные дебюты Надсона, Фофанова и ровесницы М.-М. Мирры Лохвицкой). Последние стихи М.-М. написаны за год до смерти — в 1953.

166

Не считая специально адресованной детской аудитории книжечек (дореволюционные названы в предыдущей статье, см. прим. 2 на с. 447 и прим. 4 на с. 448).

167

Богомолов Н.А., Шумихин С.В. Книжная лавка писателей и автобиографические издания 1919–1922 годов // Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 118.

Иначе говоря, начало творческого пути М.-М. приходится на досимволистскую пору русской литературы, развитие — на эпоху зарождения, становления, расцвета и «умирания» символизма, на ее глазах возникают акмеистические и футуристические поэтические линии, происходит катастрофическое прерывание естественных линий развития русской поэзии, формируется соцреалистический канон и, наконец, вырабатываются навыки неподцензурных практик свободной литературы в условиях тоталитаризма, транслирующих «поврежденную традицию». Почти 70 лет активной литературной жизни — поистине мафусаилов век. Путь примерно такой длины прошли в литературе единицы: И.А. Бунин, Е.Л. Кропивницкий, С.И. Липкин.

В 1910–1920-е годы имя ее не было неизвестно: сотрудница «Русской мысли», переводчица, литературный и театральный критик, автор десятка детских книжек [168] .

При этом репутация М.-М. как автора одной поэтической книги определила ее место в существующей картине истории русской поэзии: поэтесса, отразившая «удивительно богатый духовный и душевный мир православной женщины» [169] , соединившая «элементы духовной и народной поэзии с влиянием А.А. Ахматовой и С.М. Городецкого» [170] (характерно, что названы не самые актуальные для М.-М. имена).

168

1926: День в деревне. [М.]; Лето (стихи для детей). Л.; Листопад. [М.] (2-е и 3-е изд.: 1928, 1930); Мячик-прыгунишка. М.-Л. (2-е изд.: [М.] 1930); Наш завтрак [М.]; Наша улица. М.-Л.; Наши друзья. М.-Л.; Пойдем играть! М.-Л.; Шутки-прибаутки. Л.; (2–е изд.: Л.-М., 1927], [Л.] 1929; [Л., 1930]). 1927: Зима [М.]; Мои песенки. М.; На зеленой травке [М.]; На работу [М.]; Наш сад [М.]; Про кукол [М.]. 1928: Бабушкин пирожок. М.; Весна-красна. [М.]; Живой уголок. (Рассказы для детей) [М.]; Что я вижу из окна. [М.]; 1930: Небылицы в лицах; Про лентяя-растеряя [обе — Киев]. В начале сороковых книга сказок М.-М. вышла в немецком и французском переводах в Швейцарии (о чем, автор, возможно, и не знал): Schneeflocken. Neun Mächen und Erzälungen / Uebers. von Suzanne Engelson und Pauline Bitter-Magnena. Luzern. 1940; Heures printanièes. Dix contes russes / V. Mirovitch; Trad.par Suzanne Engelson. Lausanne: La Concord, [1941]. Среди напечатанных, но не разысканных изданий: «Наши песни и рассказы» (Киев, 1918); «Пора вставать», «Мой уголок», «Наши игрушки», «В лес по малину», «Птичий двор»; сохранился перечень рукописных книг М.-М. для детей: «Кто во что играет», «Про букашек на ромашке», «Драчун Карачун», «Веселый малыш», «Маленькие садовники», «Маленькие плотники», «На белых песках», «У теплого моря» (записан О. Бессарабовой — МЦ. КП 4683/50. Л. 124).

169

Сто одна поэтесса Серебряного века. Антология. Сост. и биогр. статьи М.Л. Гаспаров, О.Б. Кушлина, Т.Л. Никольская. СПб., 2000. С. 139. Ср. комментарий Е. Евтушенко к републикации избранных стихотворений из «Монастырского»: «Не знаю, была ли поэтесса монашкой, смею только догадываться, вряд ли. Книга построена как фортепианная пьеса на одну тему, но в нескольких частях, где есть и грусть-тоска у монашек по вольной волюшке, и вымечтанная в сырости келий сладость греха, и настуканная в стену холодными женскими коленками монастырская азбука одиночества. Если даже это мистификация, то очаровательная» (Огонек. Поэтическая антология Русская муза XX века № 31. Июль 1988).

170

Поливанов К.М., Васильев А.В. Малахиева-Мирович // Русские писатели. 1800–1917. Т. 3. М., 1994. С. 491.

Теперь, с открытием полного объема ее поэтического творчества и освоением его характернейшей и наиболее репрезентативной части, репутация эта должна быть скорректирована и место М.-М. в истории русской поэзии определено с большей точностью. Это старейший автор неофициальной литературы, оставшийся до конца дней верным символистической системе, но, подобно позднему Ф. Сологубу, открывший внутри нее возможности отстраненного реалистического письма (а иногда и острой сатиры) и предвосхитивший многие достижения поэтов лианозовской школы.

Печатных откликов поэзия М.-М. не удостоилась. Этому способствовала тематика единственной опубликованной книги, вызывающе неловкая — «в разгар большевистского похода на Церковь» [171] .

Но единичные частные отклики были. Среди них важнейшим является свидетельство Д.С. Усова: «Монастырское» очень любил А.В. Звенигородский. Оригинальный (и маргинальный) поэт, ценимый О. Мандельштамом [172] , никогда не расставался с этой книгой — «она у него всегда в боковом кармане сюртука» [173] .

171

[Кушлина О.Б. Биографическая статья о М.-М.] // Сто одна поэтесса. С. 138.

172

Имя Звенигородского мало известно современному читателю, а между тем Мандельштам называл его среди немногих, «кто хоть отдаленно приблизился к поэзии» (Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М., 1990. С. 273). Стихи Звенигородского см. на сайте: http://www.poesis.ru/poeti-poezia/zvenigorod/biograph.htm.

173

Усов Д.С. «Мы сведены почти на нет…». Т. 2. Письма. Изд. подгот. Т.Ф. Нешумовой. М., 2011. С. 440.

Известно еще всего два отзыва о стихах М.-М. Оба негативны, но в каждом случае трудно не заметить в этом отрицании внелитиратурных мотивов. «Декадентскими пустячками» назвала в своих мемуарах единичные публикации ранних стихотворений М.‑М. Евгения Герцык, «Монастырского», видимо, так и не прочитавшая. В ее шаржированном портрете М.-М. и в этой оценке есть ревнивая нотка: так же, как и М.-М., она претендовала на место интеллектуальной подруги Шестова. «Слабыми стихами» назвал «Монастырское» в письме 1923 г. к Л. Шестову М.О. Гершензон [174] , весьма сочувственно и заботливо относившийся к М.-М. как к человеку. Здесь, думается, сказалась и психологическая неготовность серьезно отнестись к поэтическому дебюту пятидесятитрехлетней дамы, и общая далековатость проблематики «Монастырского» от тогдашнего круга размышлений Гершензона, и нежелание признать за старой знакомой, имеющей репутацию журналистки и переводчицы, своеобычный поэтический дар.

174

Гершензон М.О. Письма к Льву Шестову (1920–1925). Публикация А. д’Амелиа и В. Аллоя. Минувшее. Вып. 6. М., 1992. С. 291.

Этот дар позволил изобразить в «Монастырском» почти вневременное — земное сознание своевольно отрешившихся от мира женщин, во всем психологическом богатстве (силе и слабости) чувства; в отчужденности и от «мужского» мира философских исканий, и от «светского» мира интеллектуальной женщины. М.-М. удалось запечатлеть парадоксы этой простоты, ее неоднозначность. Стилистически книга задумана и выполнена как ряд близких к сказовой форме монологов или рассказов-«примитивов», записанных говорным стихом, форма которого как бы максимально далека от «поэтичности» — «разнообразием и подвижностью интонации», «стремлением приблизить ее к обыкновенной, разговорной» [175] речи.

175

Эйхенбаум Б.М. Мелодика русского лирического стиха. Пг., 1922. С. 8–9.