Хризалида

В третьем годе Мучилась я, Пашенька, головой; Прямо скажу, что была я вроде Порченой какой. Голова болеть начинает — Сейчас мне лед, порошки, А я смеюсь, дрожу — поджидаю, Прилетят ли мои огоньки. День ли, ночь ли — вдруг зажигается Вокруг звезда за звездой, В хороводы, в узоры сплетаются, Жужжат, звенят, как пчелиный рой. Церковь над ними потом воссияет, Невидимые хоры поют — Не то меня хоронят, не то венчают, Не то живую на небо несут. И так я эту головную боль любила Срывала лед, бросала порошки, Но матушка-сиделка усердно лечила — Так и пропали мои огоньки.

Уже в «Монастырском» проявились зачатки той поэтической формы, которая еще резче проявится в стихотворениях М.-М., образующих ее рукописную книгу «Быт» (1922–930), предвосхищая поэтику лианозовской школы с ее отказом «от прямого лирического пафоса», заменой «лирический монолога… диалогической игрой чужими голосами» и особым положением автора, который «в описываемые события никогда не вмешивается, он их только регистрирует, “протоколирует”, занимая позицию как бы добровольного летописца, стремящегося к максимальной конкретности и объективности» [176] :

176

Кулаков В. Поэзия как факт. М., 1999. С. 16–17.

На дверях у них три пустые катушки. Это вывеска — шьют белье. Три белошвейки подружки Поровну делят доход за шитье. Честно записывает грамотная Даша: Пять копеек булка, восемь снетки, Три с половиною гречневая каша, Нитки, иголки, шнурки. Беленькая Даша тонко распевает Стихири хвалитные, тропари, В майские вечеры тихо вздыхает, Не может уснуть до зари. Старшая Фленушка о земном забыла, Ей бы только купчихам угодить — Кашляет всю ночь, шьет через силу, Не ленится к ранней обедне ходить. В крохотной келье тепло, приветно, Белые постели, пол как стол. В послушании годы бегут незаметно — Фленушке пятый десяток пошел.

К сходному повествованию (и совершенно независимо от М.-М.), приходит в эти же годы Е. Кропивницкий в своем цикле 1921 г. «Деревня» [177] . Процитируем из него одно стихотворение — «Смерть Авдотьи»:

Перед святой, как нарочно, Изморило Авдотью совсем: Голова болит, лихорадит, тошно, Язык от болести нем. Пришла знахарка — баба большая — Вспрыснула Авдотью водой: Выпей зелье, выпей, дорогая! — Дала и пошла домой. От зелья Авдотья разболелась пуще: — Ох, смерть моя, видно, пришла! — Вся деревня гадала на квасной гуще, Отчего Авдоться померла. Авдотью принесли и похоронили, Родные вернулись домой. Поминали Авдотью, Самогонку пили… Со святыми ее упокой! [178]

177

Благодарю за это наблюдение И.А. Ахметьева.

178

Кропивницкий Е. Избранное. 736 стихотворений + другие материалы. М., 2004. С. 521.

В «Монастырском» отразился, однако, лишь один — пусть и важнейший — аспект творчества М.-М., поразительно разнообразного в тематическом и в стилистическом планах.

2

Круг тем, на которых сосредотачивается поэтическая мысль М.-М., был однажды сформулирован в ее рецензии на книги Е. Лундберга: это «большие вопросы: тайна совмещения божеского и звериного начала в человеке, теснота культурного уклада жизни, ужас и благо одиночества, таинственная жестокость законов, осуждающих человека на болезни, на безумие, на старость и на смерть» [179] . Острота этих вопросов отсылает к русскому психологическому роману девятнадцатого века, специфика их постановки и оркестровки у М.-М. принадлежит уже двадцатому веку. Об исключительно интересной эволюции поэтики М.-М. будет сказано особо.

179

Малахиева-Мирович В.Г. [Е. Лундберг. Рассказы. Киев, 1909. — Е. Лундберг. Мои скитания.] // РМ. 1909. № 11. С. 260.

Органически тяготея к экзистенциальной проблематике и испытав мощное воздействие философской мысли Льва Шестова, укрепившего ее сомнения в ортодоксальном православии, М.-М. отразила в своей поэзии довольно стройную философскую картину мира.

В ее основе — гностическое [180] представление о том, что земной «мир лежит во зле» [181] . Человеческая жизнь расценивается как звено в цепочке воплощений:

В круговорот времен, в пределы тварной жизни Какою силой дух мой вовлечен? Или своей лишь волею капризной И жаждой бытия он в мире воплощен? И, посвятясь в законы воплощенья И чуждость их и ужас их познав, Спешит страданий огненным крещеньем Вернуть удел своих сыновних прав [182] .

180

Ср. обобщение Бердяева: «Новое религиозное сознание не может не иметь гностической стороны. Гнозис переводит от внешнего, экзотерического, исторического христианства к христианству мистическому, эзотерическому, внутреннему», утверждая «индивидуальный мистический опыт, личные пути духа, личную духовную дисциплину и достижения» (Бердяев Н. Новое христианство (Д.С. Мережковский)// Русская мысль. 1916. № 7. С. 57..

181

Стихотворение М.-М. «Если мир лежит во зле…».

182

Гностическое представление о ступенях, или сферах, мира отражено в стихотворении «Как страшно жить в семи слоях…».

Земная реальность — греховная, «черновая», враждебна божественному и «ниспослана как некий урок, чистилище, быть может. И кто не хочет и не может пройти через нее, остался недовоплощенным… Окрылиться, стать тем, что Данте называет “angelica farfulla” (бабочка Ангел) можно только через строго реальный путь воплощения. Христос, сын Бога живого, был здесь плотником» [183] . «Задачей человеческого духа является искупление, достижение спасения, стремление вырваться из уз греховного материального мира» [184] , который нельзя не полюбить, но нельзя и принять. Красота и боль земного мира и уязвляют:

183

Из письма М.-М. к О. Бессарабовой от 3 августа 1917 г. (Бессарабова. Дневник. С. 219).

184

Лосев А.Ф. Гностицизм // Философская энциклопедия. Т. I. М., 1960. С. 375.

…Всю ночь сегодня я помню, что кошка Терзает и будет терзать мышонка.

и преисполняют сочувствием ко всему живому (а значит, и ко всему, обреченному умереть). Однако это не тютчевская «прелесть», умиление увяданием [185] :

…Напоена морозной мглою Перед окном моим трава И с мертвой смешана листвою, Но всё жива еще, жива.

185

Как увядающее мило!

Какая прелесть в нем для нас,

Когда, что так цвело и жило,

Теперь, так немощно и хило,

В последний улыбнется раз!..

Скрытая борьба жизни и смерти осуществляется в любом процессе ежесекундно, и глаз привыкает видеть мир сквозь эту призму (через очки смерти [186] ):

Синева рассвета борется С лампы мертвой желтизной.

Путь к другому, прекрасному, миру лежит через врата смерти. Поэтому смерть есть благо, освобождение, предел земных страданий, «знак для опыта, разрушающего прежние структуры сознания» [187] .

186

Шестов Л.И. На весах Иова // Шестов Л.И. Сочинения. В 2-х т. Т. II. М., 1993. C. 27.

187

Аверинцев С.С. Мистика // Аверинцев С.С. Собр. соч. / София-логос. Словарь. Киев, 2006. С. 311.

Смертельно раненный зверек В моей груди живет и бьется. Снует и вдоль, и поперек По клетке и на волю рвется. Ему дают еду, питье, Погладят иногда по шерсти, А он скулит всё про свое — Что кто-то запер двери смерти.

«Величайшая из тайн, именуемая Смертью» [188] — мысль, о которой М.-М. помнит всегда, а 30 ноября 1947 г. резюмирует: «Люблю я только искусство, детей и смерть». В стихах ее «работница Божья смерть» сопровождается эпитетом «милосердная», она «не страшна»; «таинство смерти так жутко и сладко». «Ближе к гибели, ближе к цели» — всегда актуальный для нее девиз.

188

Малахиева-Мирович В.Г. О смерти в современной поэзии // Заветы. 1912. № 7. С. 98.

Одну из своих рукописных книг она называет «Ad suor nostra morte» («К сестре нашей смерти», итал.; 1918–928). Название этой книги, антонимичное названию книги Бориса Пастернака «Сестра моя жизнь» (написанной летом 1917 и изданной в 1922), восходит к одному источнику — «Песне о Солнце» Франциска Ассизского, последовательно обращающегося к брату Солнцу, сестре Воде, брату Ветру, сестре Земле и сестре Смерти. При очевидной антонимичности формул «сестра моя смерть» и «сестра моя жизнь», их первое слово акцентирует сестринское (братское) отношение и интимную открытость миру, дочернее (сыновнее) доверие к Сотворившему его таким, каков он есть. Христианский урок макабра (memento mori) логически и эмоционально связан с призывом прямо противоположного свойства (memento vivere).