Играть... в тебя
Шрифт:
Кальян тянули, ржали, подкалывали молчаливого, но сегодня для разнообразия благодушно молчаливого Сандра насчет потери среди свободных волчар.
А тут Марьянка.
И в наглую, главное: “Привет, мальчики! А чего одни?”
И рядом со мной на жопу — хлоп!
Сандр на меня так посмотрел, что реально кровь чуть не свернулась в венах.
Но не выкидывать же ее прямо сходу?
Потому взглядом братишку успокоил, что, типа, сейчас решу, посидел минут пять, а потом вышел из ВИП-а, надеясь, что Марьянка следом выползет. Тут-то я ее и пну в свободное плавание.
Но,
Богдан, сучара, Ольку сегодня упустил чуток, задержался по делам Сандра, потом сюда его привез…
Короче, моя Птичка осталась без присмотра, и я по этому поводу переживал чего-то. Первый день у нее сегодня в универе.
Вот тоже, жопа какая, не повезло. Как услышал, что в мой универ поступила, прямо волосы на заднице зашевелились.
Опасно очень! Слишком тонко.
Больше всего на свете я за этот самый сладкий месяц в моей жизни боялся, что Олька поймает меня на вранье.
Дико бесился, что сам, своим тупым языком, загнал себя в ловушку, и боялся. Боялся. Боялся!
Сколько раз пытался поговорить, объяснить. Искал правильные слова, складывал фразы в башке… И каждый раз даже в мыслях моих это выглядело стремно.
“Птичка, я тут чуток соврал… Я не бедный парень, а очень даже не бедный. И папаша у меня даже не олигарх, олигархи у него бабки просят на новые самолеты и золотые прииски”…
Или: “Я тебе не говорил, потому что… Дебил”
Или: “Все это время я не на работу ходил, а на учебу ездил. В тот самый универ, где ты на заочке, прикинь? А тебе не говорил, потому что… Дебил”.
Понятен уровень бреда, да?
Короче, не складывалось у меня с правдой.
Вообще, в жизни своей врал я часто и никогда по этому поводу особых угрызений совести не испытывал. Правду я говорил только Сандру, Насте и отцу. Иногда. И то не всю, а ту, что считал нужным.
И вот теперь, похоже, по полной за это все рассчитывался.
Потому что просто не мог представить, как я, после всего, после переживаний Ольки обо мне, о том, на что я живу, на что выплачиваю кредит, как тяжело работаю по ночам и прочее, сказать, что все это — неправда. Что я ей лапшу на уши красиво развесил. Зачем? А просто так получилось. Ну вот получилось так, блядь!
И чем дальше, тем страшнее мне было.
И тем больше клубок лапши наматывался.
Я боялся, что Олька узнает и посмотрит на меня… По-другому.
Прикольно, что я вообще не думал о том, что ей может, наоборот, понравится, что я такой, типа, тайный принц.
Потому что стопудово знал: не понравится.
Она не такая, моя Олька.
И вот как объяснять?
А объяснять надо было, потому что отчетливо понималось: долго это не сможет продолжаться. И когда-то она все равно узнает. Я проколюсь, что вернее всего, или Богдашка, которого мне Сандр приколотил к хвосту, повысил, блядь, после подвигов на поле бранном, чего-нибудь пизданет… Или она в универе случайно как-то узнает про меня. Последние два варианта
были с минимальными шансами, но тоже не нулевыми.Потому надо было признаваться.
Я каждый день собирался.
И каждый день откладывал. Еще на день. И еще. И еще.
Потому что знал, как только пасть открою, моя сладкая жизнь и закончится… Все закончится. Олька не поймет.
Она вообще такая… Слишком уж честная и правильная. И это не в укор вообще! Это — в восхищение. Никогда таких не видел! И не знал, что такие есть.
Мне с ней было легко. Просто. Сладко до охуения. До отключения мозга. И иногда, лежа после нашего огненного секса, который сам по себе заслуживал отдельной песни, я целовал ее в пушистую, вкусно пахнущую макушку, слушал ее тихое дыхание, гладил нежную кожу шеи, груди, животика… И мечтал, чтоб все, о чем я напиздел за это время, оказалось правдой.
Чтоб мой папаша был самым обычным менеджером среднего звена, например. А брат — не важно, кем, но явно не тем, перед которым коленки у половины города дрожат. Чтоб я работал барменом, учился в универе на бюджете и отдавал кредит за тачку.
Короче, чтоб обычным пацаном был, тем, которого полюбила моя Птичка.
Мы бы с ней потихоньку делали ремонт, выгадывая бабки для покупки ламината или, там, кресла какого-нибудь. И я бы не думал, как объяснить бдительной и разумно бережливой девчонке, почему у нас кухня стоит столько, сколько вся ее квартира целиком.
И почему краска, которой мы красим стены, сами, без помощи профессионалов, не продается в обычных строительных магазинах.
Короче, я понял, что такое — вариативность реальностей, которую пытался когда-то объяснить философ в универе. И в одной из этих реальностей мне дико хотелось жить.
Тупой мудак. Слабый, трусливый придурок.
Утром я просыпался, полный намерений прекратить этот бесконечный цикл вранья, а потом смотрел на свою девочку, в ее совершенно счастливые, чистые глаза… И не мог открыть рот, слабак гребаный.
Она мне верила.
Она меня любила.
Она жила в той реальности, которую я для нее создал.
И которую я же и разрушу.
Сука, как вывернуться? Как?
Меня на части рвало каждый раз.
Я смотрел на нее… И ничего не говорил.
Целовал, ел то, что она готовила мне, заботясь искренне, с любовью, как никто и никогда. Наверно, мама могла бы. Если б дожила до этого. И Настя когда-то… Но это было давно.
Моя Птичка стала для меня чем-то нереальным. Тем, что невозможно было потерять.
Вот и врал.
И откладывал…
И дооткладывался.
Мудак.
Я снова смотрю на фотку Птички, и теперь только вижу, что эти разноцветные отблески — не в ее глазах.
А в ее слезах.
— Симонов, ты — охуел? — Марьяна не понимает момента, напрочь отбитая сука, принимается скандалить, а мне категорически некогда.
Кошусь на ВИП, взглядом вытаскивая оттуда Богдашу.
Он подходит, смотрит на меня, понимая, что я дико не в себе, настораживается.
— Нахуй ее убери отсюда, — рычу я, кивая на Марьянку.