Играть... в тебя

Сава несет меня к ближайшему столу, скидывает бесцеремонно с него всю посуду вместе со скатертью, сажает столешницу.

Снова падает на колени, принимается ощупывать мою ступню.

А я смотрю на его склоненную беловолосую голову и не могу ни слова сказать.

Произошедшее все еще не осознается толком, все еще гуляет в моем мозгу где-то на уровне вероятности… Ошибки… Нелепой глупости…

Но в сердце уже есть понимание: не ошибка. Не глупость. Верней, глупость есть. Моя.

Сава внезапно вскидывает голову и смотрит на меня снизу вверх.

Я тут же начинаю задыхаться от острой пронзительности его взгляда. От отчаяния и страха, сквозящих в нем. И сожаления. Тоже острого.

Или мне это кажется все?

Опять придумываю?

— Малыш… Птичка… — Сава медленно поднимается, но не выпускает меня из своих рук, упирает кулаки в столешницу по обе стороны от бедер, наклоняется, словно поцеловать хочет.

У меня хватает сил отпрянуть, отвернуться.

— Черт… — Сава тяжело дышит мне в шею, горячо так, больно! Мне любое сейчас прикосновение его — больно! Ожог будет. — Птичка… Я не хотел, чтоб так…

— Не хотел… — я не понимаю даже, что повторяю за ним, просто фиксирую в голове. Не хотел. Значит… Не ошибка.

Глупая, глупая Олька!

— Я бы все рассказал! Обязательно! Просто… Так получилось, Оль.

— Так получилось…

— Да-да! — Сава, явно обрадованный, что я с ним разговариваю, начинает торопливо говорить, — понимаешь, сначала я не думал даже ни о чем таком… Меня Сандр отправил поездом. Наказал. А я… Я тебя как увидел… Понимаешь, ну вот сказал бы я, кто такой… Ты бы со мной говорить не стала…

— Не стала…

— Ну вот, значит, правильно я решил! — радуется Сава, принимаясь тискать меня, ласкать, привычно сладко и горячо кружа голову, губы его скользят по шее, шепот становится все лихорадочней, — я подумал… Посмотрю… Интересно же… Словно игра такая, малыш…

— Игра…

— Ну да! А потом затянуло… Ну не мог никак сказать! Все время искал! И не мог найти! А ты… Ты такая… Блядь… Малыш… Я с ума схожу… Хочу тебя все время. Мучение — когда ты далеко, понимаешь?

— Мучение…

— Ну да! Да! — Он уже вовсю тискает, лезет под форменную юбку нахально и опытно, пытаясь привычной лаской отключить мои мозги, свести с ума, зацеловать, замучить, заставить забыть обо всем… Он в этом спец, да. — Малыш… Я уже давно не играю, понимаешь… Прямо вот с поезда… Честно… Хочу тебя. Ну прости. Простишь, да? Да?

“Малыш, это не то, что ты думаешь… Я все объясню… Это по работе… Иди сюда… Хочу тебя…”

Он мне это все говорил уже.

И именно этим тоном.

И я верила.

В последний раз буквально позавчера.

Верила, хотя все внутри протестовало. Хотя чувствовала, что это — игра. Но любила же. А любовь — это страшная вещь. Она голову дурит.

И вот сейчас он говорит все так же горячо и сладко. И целует так, что ноги отнимаются…

У меня.

А он… Играл. И играет.

Откуда я нахожу в себе силы, чтоб оттолкнуть, не знаю.

Упираю в его плечи ладони, смотрю в уже поплывшие от похоти глаза. И сердце болит.

Красивый. Такой красивый. Такой лживый.

— Отпусти, — коротко командую я, — не хочу тебя видеть.

— Малыш… — он так сильно удивляется, что даже не пытается меня удержать.

Воспользовавшись этим, я спрыгиваю со стола и, охнув от боли в ноге, быстрым шагом иду к выходу. Надеюсь, что к выходу. По крайней мере, именно с той стороны заходят парни, которые должны разбирать свадебную беседку.

Сава догоняет где-то на середине моего пути, уже возле стены дома, снова хватает, пытается целовать, бормоча:

— Ну хватит тебе уже, ну чего ты? Я же извинился! Я же реально не хотел!

— Нет! Нет-нет-нет! Пусти! — я ловлю сладкий вайб злости, и он придает мне сил, хотя Сава все делает для того, чтоб свести меня с ума.

Его поцелуи, насильные, принуждающие, но такие сладкие, такие отчаянно нежные, что я слабею опять. И он этим пользуется, гад, пользуется! Прижимает меня к стене дома, трогает везде, тискает, задирает юбку. И плевать ему, бессовестному, что во дворе полно народу! И что смотрят на нас, я чувствую, что смотрят!

— Ты же моя, Олька… Моя, моя, моя… Не смей так со мной… Пожалеешь… слышишь…

Он еще что-то говорит, пытаясь одновременно целовать меня, ласкать, чтоб потом отключить полностью всякое соображение и утащить в дом. В свою комнату, наверно, где он…

— Нет! — вскрикиваю я, одурев от ярости, стоило лишь представить, что все то, что говорила Аринка, правда!

Злобно луплю Саву по щеке, вкладывая всю силу свою, всю боль, а после разворачиваюсь и бегу прочь.

Нога уже не болит, или я ее просто от шока не ощущаю.

Голос Савы за спиной, его злобное рычание: “Стоять!”, лишь придают мне ускорения.

Выбегаю на улицу и вижу, как от дома разворачивается наш минивэн.

Торможу его, прыгаю внутрь, что-то говорю удивленному водителю, умоляя отвезти в город, что-то про живот, боли и прочее.

И всю дорогу до дома, сглатывая слезы, занимаюсь тем, что удаляю наши с Савой фотки. Одиночные, совместные, те, где мы в кровати, где на кухне, где он лежит, полусонный и такой красивый, в нашей постели… Все удаляю, все! Просто зачеркиваю свою прежнюю жизнь.

Потому что не жизнь это была, а игра.

Он всего лишь играл со мной.

Значит, и сберегать нечего.

Под обвалом никакие фотки не помогут.

29. Оля. Сберегать нечего

Симку я меняю сразу же, по пути домой.

Номера все сохранены в облаке, так что ничего не теряется. Торопливо отзваниваюсь администратору клининговой фирмы, что-то жалостливо вру про внезапную диарею, получаю выговор и лишение премиальных на ближайшую неделю, со вздохом принимаю наказание.