Искатель, 2000 №7

— В бизнес-центре, товарищ майор, куда мы ходим обедать.

— Она там тоже обедает?

— Работает референтом.

— Значит, там, — согласился майор.

Они зашли выпить по чашке кофе: считалось, что здесь оно как в Турции. Для желающих предлагали и по-гречески — крохотную чашечку крепчайшего кофе в один глоток следовало запить холодной водой. Официант, с внешностью музыканта филармонии и манерами полового из трактира, объяснил, что глупо приходить в кафе и занимать столик ради пары чашек кофе.

— Виталий Витальевич, я впервые с вами, так сказать, в питейном заведении, — сказала Эльга.

Ее глаза сияли зеленой радостью. Лузгин вспомнил выражение «тоска зеленая». Пожалуйста, вот радость зеленая. Редкие посетители кафе на Эльгу поглядывали. Еще бы: глаза не просто зеленые, а большие, как ожившие изумруды. Лузгин вдруг нашел в ней сходство с березой из-за сочетания зеленого с белым и светло-пепельных волос с зеленью глаз.

— Виталий Витальевич, теперь вы свободны, — фальшивым голосом объявила Эльга.

— Не прошло и сорока дней, — укорил он.

— Я так, вообще…

— И свободен для чего?

— Хотя бы для Америки.

— Эльга, я не способен бросить Россию.

— Россия — это страна дураков, — выпалила она.

— Ага, а мозгов из нее утекает столько, что всему капитализму хватает.

— Вы же сами поносили теперешних политиков…

— За дело. Чтобы завоевать симпатии граждан, горе-демократы обратились к человеческим инстинктам: религии, национальному достоинству, алкоголю и сексу. Дорогая, но демократы — это еще не Россия.

Им принесли крабовый салат в вазочках, украшенный веточками петрушки. Свиной лангет был постным и белым, как куриное мясо. Апельсиновый сок в узких бокалах оказался почему-то тоже белым, под цвет лангета.

Лузгин натянуто улыбнулся и приглушил голос:

— Эльга, осмий не у тебя ли?

— С чего вы так решили? — вспыхнула она, вернее, зелень глаз просекла мгновенная металлическая искра.

— В Америку же надо с чем-то приехать…

— У меня есть с чем приехать и без осмия.

— С теми же?

— С вами.

Лузгин вздохнул. К его крепкому волевому лицу вздохи не шли. Но на маленькой эстраде квартет заиграл Гайдна… Эльга вдруг увидела, как звуки музыки окончательно смяли его лицо, сделав почти неузнаваемым. И она поняла другое: любил он жену или не любил, но горе у него истинное.

— Виталий Витальевич, вы не должны сильно переживать.

— Почему?

— Всем известно, что отношения с женой были прохладными.

— Я жалел ее.

— Это же не любовь.

— Не уверен, что любовь выше жалости.

Официант принес кофе. От этого ли напитка, от того ли, что волна жалости схлынула, но к лицу ученого возвращалась сила. Даже на лоб легла поперечная волевая морщинка. И Эльга вспомнила, может быть, не к месту:

— Виталий Витальевич, вас в лаборатории считают злым…

— Правильно считают.

— Вы — злой?

— Они не понимают, от чего моя злость.

— А от чего?

— От бессилия: не могу повлиять на ход работы, на завлаба, на жизнь и на мир.

— А если влиять не злобой, а добротой?

— Слишком много глупости, она доброте не поддается.

Лузгин спохватился: разве этих слов ждала от него девушка? Разве он имел за душой те слова, которые она ждала? И вообще, знает ли он эти слова? Смысл своей жизни он свел к работе: любимой, интересной, сжигающей… Но иногда приходило ощущение какой-то потери: не существует ли, кроме работы, еще что-то неуловимое, им упускаемое?

— Мне кажется, он погибнет, — сказала Эльга.

— Кто?

— Игорь.

Лузгин только подивился женской логике, от доброты и глупости перешедшей к Аржанникову. Впрочем, доброта и жалость из одного гнезда.

— Парень он неплохой, но имеет, я бы сказал, дамский недостаток: полно гонора и никакой гордости.

— Все хотел разбогатеть…

— Он и разбогатеть хотел не по-мужски.

— А как это… разбогатеть по-мужски?

— Мой приятель, кандидат наук, окончил курсы шоферов, взял тысячу долларов кредита, купил самосвал, поработал, отдал долг, купил тридцать соток земли, купил лес на корню, сам повалил, перевез и сам построил дом.

— Разве это разбогател?

— Конечно, проще украсть осмий.

— Вы думаете…

Но тут официант принес по второй чашке кофе. Лузгин показал ему на пустые подсвечники:

— Гайдна надо играть при свечах.

— Зажигали, но пожарные пресекли.

Глаза Эльги не то чтобы затуманились, но радостный блеск утратили. Разговор с Лузгиным показался ей тяжеловатым. Эльга понимала: у человека только что умерла жена, но ведь она хотела помочь развеять его настроение. Не удалось. Она давно заметила, что с умными людьми труднее, чем с дураками; с бездельниками веселее, чем с деловитыми.

— Виталий Витальевич, вы знаете, в чем смысл жизни?

— Знаю. — Его серые спокойные глаза не улыбнулись.

— В чем?

— В счастье. Только не спрашивай, в чем счастье.

Она не спросила, потому что знала — счастье в любви. Лузгин, подавляя какое-то тайное желание, погладил ее по щеке, которая покраснела, словно он ее обжег:

— Кому-то ты достанешься…

— Никому.

— А как же?..

— Вам достанусь.

— Эльга, я должен признаться, у меня есть женщина.

— Виталий Витальевич, я вашу жену переждала, я и эту женщину пережду.

— Время уходит…

— Ничего, я молодая.

Доллары, блин, кончились. Тут такой винт: проесть, скажем, миллион не получится, а пропить миллион каждый сумеет. Выковырнув из глины затоптанные две бутылки пива, они выпили их с каким-то облегчением.

Пиво и жара сморили. Работы не предвиделось. Ацетон с Колей Большим спустились в склеп и проспали до вечера. К семи Алхимик обещал где-то раздобыть деньжат.