Истина

— Вчера я пошла въ часовню Капуциновъ, чтобы присутствовать при вынос Св. Даровъ; церемонія была необыкновенно трогательная, и несчастный Зефиренъ стоялъ среди своихъ товарищей; вс они недавно конфирмовались. Мы невольно имъ залюбовались, — такой онъ былъ прелестный, словно ангельчикъ.

— Мой сынъ Викторъ не ходилъ въ часовню: ему всего девять лтъ, — замтила госпожа Эдуардъ. — Но разв Зефиренъ одинъ ходилъ въ церковь? Никто не проводилъ его домой?

— Отсюда всего нсколько шаговъ до часовни, — пояснила учительница. — Я знаю, что брату Горгію поручено было проводить тхъ дтей, которымъ не сопутствовали родители, и которыя живутъ довольно далеко. Госпожа Симонъ, кром того, поручила мн присмотрть за Зефиреномъ, и я проводила его домой. Онъ былъ въ самомъ веселомъ настроеніи духа, самъ открылъ ставни, которыя были только приперты, и вскочилъ въ окно, объяснивъ мн со смхомъ, что такъ гораздо короче и удобне. Я постояла съ минутку и подождала, пока онъ зажжетъ свчу.

Маркъ подошелъ незамтно и внимательно прислушивался къ тому, что говорила учительница. Онъ спросилъ:

— Который былъ тогда часъ?

— Ровно десять, — отвтила мадемуазель Рузеръ. — Часы только что пробили на башн. св. Мартина.

Присутствующіе содрогнулись при мысли, какъ беззаботно мальчикъ вскочилъ въ свою комнату, гд его ждала такая ужасная смерть черезъ какіе-нибудь полчаса; сердца прониклись искреннею жалостью. Госпожа Александръ высказала вслухъ то, что думалъ въ эту минуту каждый изъ слушавшихъ:

— Однако, довольно неблагоразумно оставить ребенка ночевать въ этой комнат, отдаленной отъ прочаго жилья, и окно которой выходитъ на площадь. Надо было, по крайней мр, запереть ставни желзнымъ засовомъ.

— О, ихъ запирали! — отвтила мадемуазель Рузеръ.

Маркъ, въ свою очередь, спросилъ:

— А что, вчера онъ ихъ заперъ еще при васъ?

— Не могу сказать наврное. Когда я отошла отъ окна, чтобы вернуться къ себ, онъ зажегъ свчу, и я видла, какъ онъ прибиралъ картинки на стол; окно было открыто настежь.

Учитель Миньо вмшался въ разговоръ:

— Это окно очень безпокоило господина Симона; ему давно хотлось дать ребенку другую комнату. Онъ всегда напоминалъ ему, чтобы тотъ хорошенько запиралъ ставни. Но, я думаю, мальчикъ не особенно обращалъ вниманіе на его слова.

Оба духовныхъ отца тоже вышли изъ комнаты. Отецъ Филибенъ сперва положилъ на столъ номеръ «Маленькаго Бомонца» и листъ прописей; онъ ничего не говорилъ и только высматривалъ и слушалъ, что говорили другіе; особенно внимательно онъ слдилъ за каждымъ словомъ и движеніемъ Марка; братъ Фульгентій, напротивъ, разсыпался въ выраженіяхъ соболзнованія. Іезуитъ, который, казалось, читалъ насквозь мысли молодого преподавателя, спросилъ, наконецъ, въ вид заключенія:

— Такъ вы предполагаете, что это какой-нибудь бродяга, видя ребенка одного въ комнат, ршился на такой злодйскій поступокъ?

Маркъ былъ настолько остороженъ, что не высказалъ своего мннія.

— О, я ничего не предполагаю; это дло судебныхъ властей искать и найти преступника. Постель не смята; ребенокъ стоялъ въ рубашк и, вроятно, собирался лечь спать; преступленіе, должно быть, было совершено очень скоро посл десяти часовъ. Мальчикъ занимался разсматриваніемъ картинокъ четверть, самое большее — полчаса времени. Потомъ онъ, вроятно, закричалъ, видя, что какой-то незнакомый человкъ лзетъ къ нему въ окно, и его крики могли быть услышаны… Вы ничего не сльшали, мадемуазель?

— Нтъ, ничего, — отвтила учительница. — Я легла около половины одиннадцатаго. Нашъ кварталъ очень тихій. Меня разбудила гроза около часу ночи.

— Свча очень мало горла, — замтилъ Миньо.: — Убійца задулъ ее, вроятно, выскакивая въ окно, которое онъ оставилъ открытымъ настежь; я увидлъ его открытымъ, когда вышелъ утромъ изъ дому.

Такое объясненіе придавало вроятіе предположенію о ночномъ бродяг, который бросился и задушилъ мальчика.

Но вс, стоявшіе здсь и подавленные ужасными подробностями убійства, не ршались высказать свои сокровенныя мысли за и противъ. Каждый боялся навлечь на себя подозрніе. Вс молча ожидали прихода мэра и полиціи, и среди общаго молчанія отецъ Филибенъ поставилъ еще одинъ вопросъ:

— Разв господина Симона нтъ въ Мальбуа?

Миньо былъ такъ разстроенъ всмъ случившимся, что сразу не понялъ вопроса и смотрлъ на священника испуганнымъ взглядомъ. Даже Маркъ немного опшилъ.

— Симонъ, вроятно, у себя въ квартир… Разв его не предупредили?

— И то правда: мы его забыли, — воскликнулъ младшій учитель. — Я совсмъ потерялъ голову!.. Господинъ Симонъ былъ вчера вечеромъ на собраніи въ Бомон, но онъ, конечно, вернулся сегодня ночью. Жена его не совсмъ здорова, и они, вроятно, еще не вставали.

Было уже половина восьмого, но небо попрежнему заволакивали тяжелыя, свинцовыя тучи, и утро казалось мрачнымъ и пасмурнымъ. Учитель Миньо, наконецъ, ршился пойти наверхъ и позвать Симона,

— Хорошенькое у него будетъ пробужденіе, — замтилъ онъ, — и непріятное у меня порученіе къ своему начальству!

Симонъ былъ сынъ еврея-часовщика изъ Бомона; у него былъ братъ Давидъ, старше его на три года. Ему минуло пятнадцать, а брату восемнадцать лтъ, когда ихъ отецъ, разорившійся вслдствіе неудачныхъ тяжбъ, умеръ отъ удара. Три года спустя умерла и мать, подавленная тяжелыми условіями бдственнаго существованія. Симонъ только что поступилъ въ нормальную школу, между тмъ какъ Давидъ ршилъ поступить на мсто. Онъ кончилъ школу очень хорошо и получилъ мсто младшаго преподавателя въ Дербекур, значительномъ мстечк, гд и прослужилъ десять лтъ. Тамъ, на двадцать шестомъ году, онъ женился по любви на Рахили Леманъ, дочери мелкаго портного съ улицы Тру въ Мальбуа, у котораго было довольно много заказчиковъ въ город. Рахиль была замчательно хороша собой, брюнетка съ чудными черными волосами и большими страстными глазами; мужъ обожалъ ее и окружалъ нжными попеченіями. У нихъ уже родилось двое дтей; мальчику Іосифу было четыре года, а двочк Сар два года.

Симонъ очень гордился тмъ, что въ тридцать два года занималъ уже мсто старшаго учителя въ Мальбуа; онъ находился здсь два года и замтно подвинулся по служб сравнительно съ другими учителями этого округа.

Маркъ не особенно долюбливалъ евреевъ, по какому-то врожденному и безотчетному къ нимъ недоврію и отвращенію и несмотря на свой либеральный образъ мыслей; но Симона онъ очень любилъ еще со времени пребыванія съ нимъ въ нормальной школ; они были добрыми товарищами. Маркъ отзывался о немъ, какъ объ очень умномъ человк, отличномъ преподавател, проникнутомъ сознаніемъ взятой на себя отвтственности. Упрекнуть его можно было лишь въ извстной мелочности, въ слишкомъ большой подчиненности узкой дисциплин, букв закона и школьному расписанію; онъ постоянно боялся выговора, боялся не угодить начальству. Въ немъ проявлялись въ этомъ случа забитость его расы, извстный страхъ, воспитанный цлыми столтіями постоянныхъ преслдованій; онъ постоянно опасался оскорбленій и несправедливыхъ обвиненій. Симонъ, впрочемъ, имлъ полное основаніе быть осторожнымъ именно здсь, въ Мальбуа, маленькомъ клерикальномъ городк, гд находились церковная школа братьевъ и могущественная корпорація капуциновъ; его назначеніе сюда вызвало цлый скандалъ. Только благодаря своей выдержк и горячему патріотизму, который онъ внушалъ своимъ воспитанникамъ, восхваляя имъ вооруженное могущество и всемірную славу Франціи, онъ добился того, что люди, наконецъ, простили ему еврейское происхожденіе.

Внезапно въ комнату вошелъ Симонъ въ сопровожденіи Миньо. Маленькій, худой, нервный, съ рыжими, коротко остриженными волосами и бородкой, ясными голубыми глазами и тонко очерченнымъ ртомъ, онъ представлялъ и фигурой, и лицомъ, несмотря на большой характерный носъ его расы, что-то жалкое, недоконченное, тщедушное. Войдя въ комнату, онъ настолько растерялся отъ неожиданнаго несчастья, что зашатался, какъ пьяный; руки его тряслись, и онъ не могъ вымолвить ни слова.

— Господи! — пробормоталъ онъ наконецъ. — Какой ужасъ! Какое злодйское преступленіе!

Подойдя къ окну, онъ остановился, какъ вкопанный, не спуская глазъ съ несчастнаго малютки; онъ дрожалъ всмъ тломъ, и лицо его выражало паническій страхъ. Вс присутствующіе, духовныя лица, учительница, продавщицы бумаги, молча уставились на него и удивлялись, что онъ не заплакалъ.

Наконецъ Маркъ сжалился надъ его отчаяніемъ, подошелъ, взялъ его за руки и обнялъ.

— Послушай, товарищъ, ты долженъ овладть собою: теб понадобится полное присутствіе духа.

Но Симонъ, не слушая его, обратился къ своему помощнику: