Истина

— Я просто вспомнила. Я никого не осуждаю, разумется.

Пелажи, принесшая дессертъ, вмшалась, по обыкновенію, въ разговоръ на правахъ старой прислуги:

— Барыня хорошо длаетъ, что никого не обвиняетъ; пусть бы и другіе такъ поступали… Весь кварталъ теперь въ волненіи по случаю ужаснаго преступленія. Вы не можете себ представить, какіе ходятъ слухи… одинъ рабочій кричалъ, что надо сжечь школу св. братьевъ!

Ея слова раздались среди гробового молчанія. Маркъ сдлалъ нетерпливое движеніе, какъ бы собираясь ей возразить, но потомъ раздумалъ, предпочитая оставить при себ свои размышленія.

Пелажи сказала:

— Позвольте мн, барыня, идти сегодня на раздачу наградъ. Хотя я уврена, что мой племянникъ Полидоръ не получитъ награды, но мн будетъ пріятно присутствовать при церемоніи!.. Наши добрые братья! Для нихъ это торжество будетъ очень печальнымъ: они лишились одного изъ своихъ лучшихъ учениковъ.

Госпожа Дюпаркъ дала свое согласіе, кивнувъ головою, и вс заговорили о постороннихъ предметахъ, такъ что завтракъ закончился при лучшемъ настроеніи. Луиза всхъ смшила своими выходками; она съ удивленіемъ поглядывала на разстроенныя лица матери и отца, которыхъ она привыкла видть такими веселыми и спокойными. Наступила мирная бесда, которая сгладила семейное несогласіе.

Вскор должна была начаться раздача наградъ въ школ братьевъ. Никогда еще на эту церемонію не собиралось такое множество народа. Причиной тому было то обстоятельство, что раздачей наградъ завдывалъ отецъ Филибенъ, одинъ изъ главныхъ преподавателей Вальмарійской коллегіи, и его присутствіе придавало торжеству особенный блескъ. Кром него, сюда явился и самъ ректоръ этой коллегіи, отецъ Крабо, іезуитъ, знаменитый своими великосвтскими связями и тмъ вліяніемъ, которое ему приписывали, на различныя событія современной жизни; онъ желалъ всенародно выразить братьямъ свое особенное благоволеніе. Здсь находился тоже депутатъ крайней реакціонерной партіи, графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, владлецъ замка де-ла-Дезирадъ, великолпнаго помстья, которое ему принесла въ приданое, вмст съ милліоннымъ капиталомъ, его жена, дочь знаменитаго еврейскаго банкира, барона Натана. Но что особенно волновало вс умы и собрало на площади Капуциновъ, обыкновенно пустынной и спокойной, цлую толпу лихорадочно настроеннаго народа, такъ это было, конечно, недавнее убійство несчастнаго мальчика, воспитанника школы братьевъ. Онъ, казалось, занималъ первенствующее мсто среди настоящаго блестящаго собранія; его имя повторялось на обширномъ двор, гд возвышалась эстрада, окруженная нсколькими рядами стульевъ; на этой эстрад отецъ Филибенъ говорилъ рчь, въ которой восхвалялъ самую школу и ея директора, уважаемаго брата Фульгентія, и его трехъ помощниковъ, братьевъ Исидора, Лазаря и Горгія.

Призракъ несчастнаго ребенка сталъ еще боле волновать умы присутствующихъ, когда братъ Горгій всталъ, чтобы прочитать списокъ дтей, удостоенныхъ наградъ; это былъ худощавый и некрасивый монахъ съ низкимъ лбомъ и суровымъ выраженіемъ лица, шерстистыми волосами и длиннымъ носомъ, на подобіе клюва хищной птицы, выдававшимся надъ широкими скулами и толстыми губами, сквозь которыя виднлись волчьи зубы. Зефиренъ былъ самый лучшій ученикъ его класса, и ему были присуждены вс награды; имя его повторялось безпрестанно, и братъ Горгій, одтый въ черную рясу съ блымъ воротникомъ, выговаривалъ его такимъ зловщимъ и мрачнымъ голосомъ, что всякій разъ вс присутствующіе невольно вздрагивали. При каждомъ его упоминаніи несчастный малютка, казалось, являлся передъ лицомъ собравшихся людей, чтобы получить внокъ или книгу съ золотымъ обрзомъ. Внки и книги образовали, наконецъ, цлую кипу на стол, и жалко было смотрть на вс эти награды, которыя лежали безъ употребленія, предназначенныя этому примрному ученику, покончившему столь трагически свое существованіе, и несчастное, искалченное тло котораго лежало неподалеку отсюда, въ дом сосдней школы. Волненіе достигло, наконецъ, такой силы, что многіе разразились рыданіями, между тмъ какъ братъ Горгій все повторялъ его имя, перекосивъ ротъ, причемъ онъ открывалъ часть своихъ блыхъ зубовъ, и это придавало его лицу еще боле жестокое и циничное выраженіе.

Торжество окончилось среди напряженной тишины. Несмотря на поддержку, которая была оказана братьямъ, всми овладло чувство тревоги, точно издали приближалась какая-то грозная опасность. Это чувство еще обострилось при выход, когда собравшіеся на площади рабочіе и крестьяне стали громко роптать и сдержанными криками выражать свое неудовольствіе. Т ужасные слухи, которые передавала Пелажи, уже проникли въ толпу, и она содрогнулась отъ злодйскаго преступленія. Припомнили какую-то грязную исторію про одного изъ братьевъ, котораго начальство куда-то припрятало, чтобы избавить его отъ уголовнаго суда. Съ тхъ поръ о школ братьевъ стали ходить разные темные слухи; говорили, что тамъ совершаются чудовищныя безобразія, но что дти такъ напуганы, что отъ нихъ ничего нельзя добиться. Конечно, вс эти отвратительные разсказы еще боле разрослись, переходя изъ устъ въ уста. Люди, собравшіеся на площади, выражали свое негодованіе по поводу поруганія и убійства одного изъ учениковъ школы братьевъ, и многіе начинали прямо высказывать свои подозрнія, угрожая местью; неужели и теперь они скроютъ виновнаго? А когда появилась процессія, показались черныя рясы всякихъ аббатовъ и кюрэ, толпа еще боле рзко выражала свое негодованіе; многіе потрясали въ воздух кулаками, свистали и кричали, такъ что отецъ Крабо и Филибенъ поблднли отъ страха, а братъ Фульгентій старательно замыкалъ засовъ дверей школы.

Маркъ съ любопытствомъ наблюдалъ всю эту сцену изъ окна маленькаго домика госпожи Дюпаркъ; онъ даже вышелъ на порогъ выходной двери, настолько его заинтересовало то, что происходило на площади; онъ хотлъ не только видть, но и слышать. Какой вздоръ ему наболталъ Феру, предполагая, что всю вину свалятъ на евреевъ, что преподаватель свтской школы явится козломъ отпущенія всей клерикальной партіи! Напротивъ, обстоятельства слагались далеко не благопріятно для добрыхъ братьевъ.

Раздраженіе толпы, крики о мщеніи доказывали, что дло могло принять очень опасный оборотъ; могли обвинить не только единичное лицо, но цлое учрежденіе, пошатнуть вліяніе клерикаловъ на массы. Маркъ не могъ пока составить себ яснаго представленія о случившемся; онъ находилъ нечестнымъ обвинять кого бы то ни было на основаніи недоказаннаго подозрнія. Поведеніе отца Филибена и брата Фульгентія казалось ему вполн корректнымъ; они держались спокойно и не проявили ни малйшаго волненія или смущенія. Онъ старался быть справедливымъ и безпристрастнымъ, опасаясь, чтобы нерасположеніе къ духовнымъ лицамъ не увлекло его къ неосновательнымъ выводамъ. Онъ выжидалъ, пока не обнаружатся такіе факты, которые могли бы пролить свтъ на всю эту ужасную драму.

Въ это время къ дому подошла Пелажи въ праздничной одежд; она вела за руку своего племянника Полидора Сукэ, мальчишку лтъ одиннадцати, который прижималъ къ груди великолпную книгу съ золотымъ обрзомъ.

— Ему выдали награду за хорошее поведеніе! — воскликнула Пелажи, обращаясь къ Марку. — Это еще похвальне, чмъ награда за чтеніе и письмо, — не правда ли, сударь?

Дло въ томъ, что Полидоръ, смирный и лукавый ребенокъ, удивлялъ самихъ братьевъ своею необыкновенною лнью. Это былъ толстый и блдный ребенокъ съ безцвтными волосами и длиннымъ, глуповатымъ лицомъ. Сынъ пьяницы, онъ давно лишился матери и жилъ впроголодь; отецъ его занимался битьемъ щебня на большой дорог. Мальчикъ ненавидлъ трудъ, въ особенности его пугала перспектива, въ свою очередь, разбивать камни; поэтому онъ подчинялся во всемъ желаніямъ тетки, которая мечтала сдлать изъ него монаха; а пока онъ прибгалъ къ ней на кухню, чтобы заполучить лакомый кусочекъ.

Пелагея, несмотря на свое радостное настроеніе, съ безпокойствомъ оглядывалась на шумящую толпу и проговорила съ выраженіемъ презрнія и ненависти:

— Слышите, сударь, слышите, какъ ведутъ себя эти негодяи! Бдные братья, такіе заботливые и любящіе! Они заботятся о дтяхъ, какъ отцы родные! Вотъ вчера, напримръ! Полидоръ, какъ вы знаете, живетъ по дорог въ Жонвиль, въ лачужк своего отца, за добрый километръ отсюда. Такъ вотъ братъ Горгій, опасаясь, чтобы съ ребенкомъ не приключилось по дорог бды, проводилъ его до самой двери… Не такъ ли, Полидоръ?

— Да, — лаконически отвтилъ Полидоръ своимъ глухимъ голосомъ.

— И ихъ теперь оскорбляютъ, имъ угрожаютъ! — продолжала служанка. — Заботливый Горгій длаетъ два километра взадъ и впередъ среди темной ночи, чтобы оберегать этого маленькаго человчка! право, такіе нападки отобьютъ охоту быть добрымъ и любящимъ!

Маркъ, разглядывая мальчика, былъ пораженъ его упорнымъ молчаніемъ, его притворнымъ, сонливымъ безучастіемъ; мальчикъ, однако, былъ себ на ум и нарочно разыгрывалъ изъ себя дурачка. Пропуская мимо ушей болтовню Пелажи, которой онъ никогда не придавалъ значенія, Маркъ вернулся въ маленькую гостиную, гд Женевьева сидла за книгой, а об старухи принялись, по обыкновенію, за свое вязанье для разныхъ благотворительныхъ предпріятій; онъ удивился, что его жена опустила книгу на колни и съ тревогой слдила за тмъ, что происходило на площади. Увидя мужа, она бросилась ему навстрчу и, прижавшись къ его груди, проговорила съ очаровательною нжностью испуганной птички:

— Что тамъ такое? Не затваютъ ли они драку?

Пока Маркъ успокаивалъ жену, старуха Дюпаркъ обратила на него строгій взглядъ и ршительно повторила требованіе, высказанное за завтракомъ:

— Маркъ, я надюсь, что вы не впутаетесь въ эту грязную исторію… Подозрвать, обвинять добрыхъ братьевъ — это ужасный грхъ, и Богъ, наконецъ, проявитъ свои гнвъ, накажетъ нечестивыхъ!

II

Маркъ не могъ спать эту ночь. Событія предыдущаго дня, ужасное таинственное преступленіе, не давали ему покоя; страшная тайна требовала разгадки. Пока Женевьева, его обожаемая жена, спокойно спала рядомъ съ нимъ, а маленькая дочка ровно дышала въ своей кроватк, онъ перебиралъ въ ум вс мельчайшія подробности, стараясь проникнуть сквозь густой мракъ и добраться до истины.

Маркъ обладалъ трезвымъ и логическимъ умомъ. Онъ чувствовалъ потребность всегда и во всемъ основывать свое мышленіе на точныхъ данныхъ. Отсюда проистекала его безграничная любовь къ истин. Онъ только тогда былъ счастливъ, когда усваивалъ что-либо вполн, всмъ своимъ существомъ, и каждое новое понятіе должно было проникнуть въ самую глубь его сознанія и быть вполн яснымъ и обоснованнымъ. Онъ не былъ великимъ ученымъ, но то, что онъ зналъ, онъ зналъ доподлинно; всякое знаніе было проврено опытомъ. Сомнваться въ чемъ-либо — значило для него страдать, и его страсть къ истин равнялась лишь его стремленію обучать другихъ, способствовать тому, чтобы то, что онъ зналъ, проникло въ сердца и въ умы другихъ людей. Онъ обладалъ необыкновеннымъ даромъ преподаванія; методика его была безупречна, доказательства ясны и точны, такъ что всякій легко усваивалъ знанія и проникался тмъ, что слышалъ. Самый сухой предметъ въ его передач пріобрталъ живой интересъ. Даже грамматика и ариметика захватывали вниманіе учениковъ, какъ будто онъ имъ читалъ интересный разсказъ.