Истина

— Отойди отъ двери, — повторила она рзко. — Пойми, что ршеніе мое непоколебимо. Вдь не хочешь же ты скандала? Онъ не принесъ бы теб никакой пользы: теб отказали бы отъ мста, и ты былъ бы лишенъ возможности продолжать то, что ты называешь своимъ дломъ; у тебя отняли бы этихъ дтей, которыхъ ты предпочелъ мн, и изъ которыхъ, благодаря твоему ученью, выйдутъ разбойники… Продолжай, продолжай! Жалй себя, береги себя для твоей проклятой школы и позволь мн вернуться къ моему Богу, который еще нашлетъ на тебя кару.

— О бдная женщина! — пробормоталъ Маркъ чуть слышно, съ болью въ сердц,- это не ты говоришь со мною: я знаю, жалкіе люди употребляютъ тебя, какъ смертоносное орудіе; я хорошо узнаю ихъ рчи; я отлично знаю ихъ пламенное желаніе увидть меня лишеннымъ мста, мою школу закрытой, мое дло убитымъ. Имъ мшаетъ въ моемъ лиц другъ правосудія, — не такъ ли? Имъ хотлось бы уничтожить этого защитника Симона, невинность котораго онъ стремится обнаружить… Ты права, — я вовсе не желаю скандала: онъ порадовалъ бы слишкомъ многихъ.

— Такъ дай же мн уйти, — сказала она, все еще не оставляя своего упорства.

— Сейчасъ… Но прежде всего знай, что я тебя люблю попрежнему, даже еще больше; люблю, какъ больного ребенка, страдающаго одною изъ самыхъ заразительныхъ горячекъ, леченіе котораго идетъ такъ медленно. Но я не теряю надежды: ты, въ сущности, натура здоровая и добрая, разсудительная и любящая, — придетъ время, и ты проснешься отъ кошмара… Мы прожили вмст почти четырнадцать лтъ; возл меня ты стала женщиною, женою и матерью, и если я и не сумлъ тебя перевоспитать, то я все-таки заронилъ въ твою душу слишкомъ много новаго, чтобы оно не дало себя знать… Ты ко мн вернешься, Женевьева!

Она насмшливо захохотала.

— Едва ли!

— Да, ты ко мн вернешься, — повторилъ онъ твердымъ голосомъ, — когда узнаешь истину; любовь, которую ты питала ко мн, довершитъ остальное; ты — нжная, ты неспособна на долгую несправедливость… Я никогда не насиловалъ твоихъ убжденій, я всегда уважалъ твою волю; обратись же къ своему безумію, извдай его до основанія, такъ какъ иного средства излечить тебя отъ него не существуетъ.

Онъ отошелъ отъ двери; онъ уступилъ ей дорогу. Казалось, она переживала минуту колебанія; въ дорогое сердцу жилище проникали тьма и холодъ; домашній очагъ погасъ. Лица ея нельзя было разглядть, но слова мужа тронули эту женщину. Она ршилась сказать еще слово и внезапно крикнула сдавленнымъ голосомъ:

— Прощайте!

Луиза, плакавшая все время въ темномъ углу класса, бросилась къ матери и хотла, въ свою очередь, помшать ей уйти.

— О мама, ты но можешь насъ оставить! Мы любимъ тебя такъ крпко, мы хотимъ теб только счастья!

Дверь захлопнулась. Послышались торопливые удаляющіеся шаги, и вдали замеръ послдній крикъ:

— Прощайте, прощайте!

Луиза, вздрагивая отъ рыданій, прижалась къ отцу, и они долго плакали вмст, опустившись на классную скамейку. Понемногу ночной сумракъ совершенно сгустился; въ темномъ класс слышны были рыданія покинутыхъ. Въ тишин пустого дома еще сильне чувствовались скорбь и безпомощность несчастныхъ. Отсюда ушла жена и мать; ее украли у мужа и у ребенка, чтобы измучить ихъ, повергнуть въ отчаяніе. Маркъ ясно понялъ, къ чему была направлена вся эта долгая подпольная интрига, все это искусное лицемріе: у него отняли горячо любимую Женевьеву, и сердце его обливалось кровью; врагамъ хотлось во что бы то ни стало сломить его, толкнуть на какой-нибудь рзкій шагъ, который погубилъ бы и его самого, и его дло. Но у него достало силы принять эту пытку; никто на свт не узнаетъ той муки, которую онъ переживалъ, такъ какъ никто не видлъ его горя, когда онъ, оставшись вдвоемъ со своей дочкой, единственнымъ близкимъ ему существомъ, рыдалъ, какъ безумный, въ опустломъ темномъ дом, содрогаясь отъ ужаса, что и ее могутъ у него отнять.

Немного поздне, въ тотъ же самый вечеръ, у Марка были назначены занятія для взрослыхъ; зажжены были четыре газовыхъ рожка, — классъ освтился и наполнился народомъ. Многіе изъ его бывшихъ учениковъ, рабочіе, мелкіе торговцы очень охотно посщали эти курсы исторіи, географіи и естественныхъ наукъ. Маркъ, стоя за своей каедрой, занимался съ ними въ продолженіе полутора часа, говорилъ очень ясно, опровергая заблужденія, стараясь внести въ эти затемненные умы хоть немного свта. Страшныя муки терзали его душу: домашній очагъ былъ разрушенъ, уничтоженъ; сердце ныло объ утраченной любви, о потер жены, которой онъ не увидитъ больше въ этомъ холодномъ дом, согртомъ прежде ея ласкою. Но онъ съ мужествомъ настоящаго героя продолжалъ свое дло.

Книга третья

I

Лишь только кассаціонный судъ приступилъ къ изслдованію дла, Давидъ и Маркъ поршили однажды вечеромъ въ темной лавочк Лемановъ, что отнын будетъ благоразумне всего не обнаруживать ничмъ своего волненія и держаться по возможности въ сторон. Теперь, когда просьба о пересмотр дла была уважена, эта большая радость, эта большая надежда пріободрила всю семью. Если судъ добросовстно разберетъ дло, невинность Симона непремнно будетъ доказана; признаніе подсудимаго невиновнымъ становилось очевиднымъ; достаточно будетъ, если они останутся насторож и будутъ внимательно слдить за ходомъ дла, не подавая виду, что они сомнваются въ искренности, добросовстности самыхъ высшихъ представителей власти. Только одна забота мшала этимъ бднякамъ предаваться вполн своей радости: приходили недобрыя всти о здоровь Симона; неужели ему суждено умереть, не дождавшись своего оправданія? Судъ объявилъ, что, ране формальнаго постановленія приговора, Симону нельзя вернуться во Францію, а дло между тмъ грозило затянуться на нсколько мсяцевъ. Но Давидъ, несмотря ни на что, не терялъ надежды и твердо врилъ, что необычайная выносливость брата не измнитъ ему и теперь. Онъ слишкомъ хорошо зналъ своего брата и успокаивалъ родителей, заставлялъ ихъ даже смяться, разсказывая о томъ времени, когда они росли вмст; онъ сознавался, какъ нкоторыя черты своего характера Симонъ сумлъ передать и ему; онъ отмчалъ его изумительную силу воли и постоянныя заботы о сохраненіи своего личнаго достоинства и о счастіи своихъ ближнихъ. Итакъ, въ этотъ вечеръ было ршено не проявлять впередъ ни тревоги, ни нетерпнія, словно имъ уже удалось одержать побду.

Съ той поры Маркъ совершенно отдался занятіямъ въ школ; онъ весь принадлежалъ своимъ ученикамъ, работая съ искреннимъ самопожертвованіемъ, которое точно усиливалось въ немъ подъ вліяніемъ невзгодъ и душевныхъ мученій. Во время классовъ, находясь среди учениковъ, представляя собою ихъ старшаго товарища, стараясь подлиться съ ними насущнымъ хлбомъ знанія, открыть имъ путь къ истин, онъ на время забывалъ свои муки, и боль сердечной раны немного утихала. Но вечеромъ, оставаясь одинъ въ своемъ мрачномъ жилищ, лишенный любви, онъ впадалъ въ страшное отчаяніе и невольно задавалъ себ вопросъ, хватитъ ли у него силъ перенести тяжелыя послдствія своего разрыва съ женой. Единственной утхой ему служила Луиза; и все-таки, когда зажигалась лампа, и они садились за ужинъ, они подолгу молчали; каждый изъ нихъ сознавалъ свое безутшное горе, утрату жены, матери, которой они не могли позабыть. Они старались стряхнуть съ себя эту тоску, пробовали болтать о событіяхъ дня, — но потомъ разговоръ невольно переходилъ на дорогое существо, и они говорили только о ней; садились рядомъ, брали другъ друга за руки, словно желая согрться въ своемъ одиночеств. Вс вечера оканчивались одинаково: двочка сидла у отца на колняхъ, обнимая его одной рукой за шею; оба плакали и тосковали при печальномъ свт лампы. Жилище было мертво: Женевьева унесла отсюда съ собою жизнь, тепло и свтъ.

Между тмъ Маркъ не сдлалъ ничего, чтобы принудить Женевьеву вернуться. Онъ не хотлъ воспользоваться своимъ законнымъ правомъ. Мысль о скандал, о публичномъ судебномъ разбирательств была для него невыносима; онъ избгалъ попасть въ западню, разставленную похитителями его жены въ прямомъ разсчет на семейную драму, какъ на средство къ увольненію его отъ мста, не только потому что боялся скандала, но и потому, что возлагалъ всю свою надежду на всемогущую силу любви. Женевьева одумается и вернется къ семь. Больше всего ему не врилось, чтобы она оставила у себя ребенка; какъ только онъ родится, она принесетъ его домой, такъ какъ онъ принадлежитъ имъ обоимъ. Если въ ней умерла супружеская любовь, то никому не удастся убить въ ней материнство; такимъ образомъ, вернувшись въ домъ, она останется возл ребенка. Теперь приходилось ждать не боле мсяца, — она вскор должна была разршиться отъ бремени. Останавливаясь на этой мысли, сначала какъ на простомъ утшеніи, онъ понемногу внушилъ себ, что это случится непремнно; онъ жилъ ожиданіемъ ея родовъ, какъ будто этимъ событіемъ должны были окончиться ихъ муки. Натура честная, онъ не желалъ отрывать дочь отъ матери — и каждый четвергъ и воскресенье посылалъ Луизу къ Женевьев, въ домъ ея бабушки, госпожи Дюпаркъ, мрачный и сырой, гд жили благочестивые люди, но который принесъ ему уже немало горя. Быть можетъ, совершенно безсознательно, онъ находилъ въ этихъ посщеніяхъ дочери послднюю утху; он служили доказательствомъ, какъ трудно ему порвать вс сношенія, какъ хочется ему удержать хоть какую-нибудь связь съ отсутствующей женой. Каждый разъ, возвращаясь посл своего визита къ матери, двочка могла ему сообщить хоть что-нибудь про Женевьеву; и въ т вечера, когда она днемъ проводила нсколько часовъ съ матерью, отецъ дольше удерживалъ ее на рукахъ, разспрашивая ее, сгорая отъ нетерпнія поскоре узнать, что она скажетъ.

— Дитя мое, какою нашла ты ее сегодня? Смется ли она, довольна ли? Играла ли она съ тобой?

— Нтъ, отецъ, нтъ… Ты вдь знаешь, что она давно уже перестала со мною играть. Здсь она была все-таки повеселе, но теперь я нахожу ее ужасно печальною, точно она больна.

— Больна?

— Не такъ, чтобы лежать въ постели, — она, напротивъ, ни минуты не можетъ усидть спокойно на мст.- но руки у нея горятъ, словно въ лихорадк.

— И что же вы длали, дитя мое?

— Мы ходили къ вечерн, какъ всегда по воскресеньямъ. Потомъ мы вернулись домой ужинать. Тамъ былъ сегодня какой-то монахъ, — я видла его въ первый разъ: онъ — миссіонеръ и разсказывалъ про дикарей.

Отецъ на минуту прервалъ свои разспросы: ему было горько, обидно, но онъ не хотлъ ни осуждать матери въ присутствіи дочери, ни внушать ей непослушанія. Затмъ онъ тихо спрашивалъ дочь:

— А про меня она ничего не говорила?

— Нтъ, нтъ, отецъ… Въ этомъ дом никто не говоритъ про тебя; а такъ какъ ты просилъ меня не упоминать о теб первой, то выходитъ, какъ будто тебя не существуетъ.

— Но, скажи, бабушка не обращается съ тобою грубо?

— Нтъ, она на меня даже не смотритъ, и я этимъ очень довольна: я боюсь ея глазъ, особенно если она начнетъ меня журить… Зато бабушка Бертеро — премилая, въ особенности когда мы остаемся съ нею вдвоемъ. Она даетъ мн гостинцы, беретъ меня на руки и крпко-крпко обнимаетъ.