Истина

Волненіе въ город достигло своего апогея. На слдующій день посл нахожденія уголка среди бумагъ отца Филибена даже на самыхъ горячихъ защитниковъ клерикаловъ напали уныніе и отчаяніе. Казалось, что теперь длу грозитъ полная неудача, и въ «Маленькомъ Бомонц» появилась статья, строго осуждавшая поступокъ отца-іезуита. Но черезъ два дня партія снова пріободриласъ; та же самая газета ухитрилась возвести воровство и ложь отца Филибена въ святое дло; этотъ монахъ оказывался героемъ и мученикомъ. Къ стать былъ приложенъ его портретъ съ сіяніемъ вокругъ головы, украшенный пальмовыми втвями. О немъ вдругъ сложилась легенда: въ одномъ изъ заброшенныхъ монастырей, среди дремучихъ лсовъ, гд-то далеко въ Апенинахъ, монахъ-затворникъ приноситъ себя въ жертву за грхи людей; онъ носитъ власяницу и проводитъ дни и ночи въ молитв; въ город появились листки, на которыхъ съ одной стороны находилось изображеніе колнопреклоненнаго монаха, а на другой — молитва, силою которой отпускались грхи. Раздавшійся голосъ обвиненія, направленный противъ брата Горгія, пробудилъ въ клерикалахъ ршимость къ отчаянной атак; они были уврены, что побда еврея была бы равносильна паденію конгрегаціи, роковому удару, нанесенному прямо въ сердце ихъ партіи. Вс антисимонисты стали на ноги, еще боле ожесточенные, непримиримые. Снова началась въ округ та же борьба; и въ Мальбуа, и въ Бомон населеніе рзко длилось на людей свободомыслящихъ, приверженцевъ правды и справедливости, стремившихся къ развитію, и на сторонниковъ реакціи, почитателей застоя, которые умышленно поддерживали его, врили въ карающую силу и старались спасти свтъ, прибгая къ оружію и клерикализму. Въ Мальбуа снова возникли ожесточенные споры между членами городского совта по поводу школьнаго учителя; ссоры происходили также между отдльными семьями; ученики Марка и воспитанники братьевъ, выходя на улицу, бросали другъ въ друга камнями на площади Революціи. Но боле всхъ было взволновано высшее общество Бомона; вс дйствующія лица перваго процесса испытывали невыразимую тревогу, и члены городского управленія, и судьи, и даже простые статисты этой драмы боялись, какъ бы при раскрытіи давно похороненнаго дла ихъ не поставили въ неловкое положеніе. Въ то время, какъ Сальванъ и Маркъ при каждой встрч испытывали чувство радости, очень многіе проводили безсонныя ночи въ страх, что ихъ скоро потребуютъ къ отвту призраки прошлаго. Выборы были уже не за горами, и политическіе дятели дрожали за участь своихъ кандидатуръ: радикалъ Лемарруа, бывшій мэръ, до сихъ поръ всегда спокойный за свою кандидатуру, съ ужасомъ смотрлъ на возрастающую популярность Дельбо; любезный Марсильи, выжидавшій все время случая для своей побды, терялъ почву и не зналъ, какой стороны ему держаться; депутаты и сенаторы-реакціонеры, во глав со свирпымъ Гекторомъ де-Сангльбефомъ, готовились къ отчаянному сопротивленію, чувствуя, что надвигающаяся гроза можетъ ихъ уничтожить. Не меньшее безпокойство замчалось и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ университет: префектъ Энбизъ жаловался на невозможность потушить дло; ректоръ Форбъ срывалъ свой гнвъ на инспектор академіи Де-Баразер, который одинъ среди всеобщаго волненія сохранялъ спокойствіе и веселость, въ то время, какъ директоръ Депеннилье съ такимъ же азартомъ сносился съ клерикалами, съ какимъ люди бросаются въ воду, а инспекторъ Морезенъ, испуганный ходомъ событій, готовъ былъ сдлаться даже франкмассономъ. Но гд было настоящее смятеніе, такъ это въ судебномъ мір: разв пересмотръ стараго процесса нельзя было назвать новымъ процессомъ противъ прежнихъ судей, и если дло дйствительно пересмотрятъ, сколько опасныхъ разоблаченій предстояло для нихъ! Судебный слдователь Дэ, человкъ честный, но вчно преслдуемый неудачею, до сихъ поръ испытывавшій угрызенія совсти, за то, что покривилъ душою въ угоду честолюбію своей жены, отправлялся въ зданіе суда мрачный и безмолвный. Въ противоположность ему, бойкій прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ приходилъ въ судъ въ самомъ хорошемъ настроеніи духа; но за этою изумительною веселостью чувствовалось мучительное желаніе скрыть отъ постороннихъ свою внутреннюю тревогу. Что же касается предсдателя Граньона, боле другихъ замшаннаго въ этомъ дл, то онъ какъ-то вдругъ состарлся: лицо его опухло и приняло тулое выраженіе; спина согнулась точно отъ какой-то невидимой тяжести; походка его стала вялой; когда онъ чувствовалъ на себ чей-либо взоръ, онъ выпрямлялся и бросалъ косые взгляды. Жены всхъ этихъ господъ снова принялись устраивать изъ своихъ салоновъ разсадники интригъ, всевозможныхъ сдлокъ, самой ярой пропаганды. Отъ буржуазныхъ семей безуміе передавалось прислуг, отъ прислуги — торговцамъ, отъ торговцевъ — рабочимъ; оно заражало все населеніе и въ бшеномъ вихр увлекало всхъ и все.

Общество сразу замтило внезапное исчезновеніе отца Крабо: слишкомъ хорошо была извстна всмъ его изящная вншность, его красивая фигура на прогулкахъ по алле Жафръ. Онъ пересталъ показываться на улиц, и въ этой потребности уединенія вс увидли лишнее доказательство хорошаго тона и глубокаго благочестія; друзья его отзывались о немъ съ благоговйнымъ умиленіемъ. Отецъ Филибенъ тоже скрылся; оставались лишь братъ Фульгентій и Горгій. Первый попрежнему ставилъ всхъ въ неловкое положеніе своими необдуманными выходками и неудачными поступками, такъ что вскор между клерикалами стали распространяться тревожные слухи; по всей вроятности, изъ Вальмари былъ полученъ приказъ ради общаго блага пожертвовать этимъ братомъ. Но настоящимъ героемъ былъ несомннно братъ Горгій; къ обвиненію онъ относился съ удивительнымъ нахальствомъ. Вечеромъ того же самаго дня, какъ было опубликовано обличительное письмо Давида, онъ поспшилъ въ редакцію «Маленькаго Бомонца» для возраженій; онъ поносилъ евреевъ, выдумывалъ небылицы, облекалъ правду геніальною ложью, которая могла сбить съ толку даже самыя умныя головы; онъ язвительно замтилъ, что, вроятно, у всхъ преподавателей есть привычка расхаживать по улицамъ съ прописями въ карманахъ; онъ отрицалъ все: и подлинность подписи, и подлинность штемпеля, объясняя, что Симонъ, поддлавъ его подпись, очень свободно могъ раздобыть и штемпель школы, а не то такъ поддлать и его. Это была гнусная ложь; тмъ не мене онъ повторялъ ее такъ громко, съ такими рзкими жестами, что новой версіи поврили; она была принята оффиціально за истину. Съ той самой минуты «Маленькій Бомонецъ» безъ всякихъ колебаній призналъ исторію о фальшивой печати, какъ призналъ раньше фальшивую подпись, опять указывая на коварное, заране обдуманное намреніе Симона свалить совершенное имъ преступленіе на уважаемаго монаха, чтобы только очернить церковь. И дерзкая выдумка подкупила жалкіе умы средняго класса, пріученные цлымъ рядомъ вковъ къ слпому повиновенію; братъ Горгій выросъ въ ихъ глазахъ въ такого же мученика вры, какъ отецъ Филибенъ. Лишь только онъ гд-нибудь показывался, его привтствовали радостными криками, женщины цловали края его одежды, дти подходили подъ благословеніе; и у него хватало безстыдства и храбрости обращаться къ толп съ воззваніями и выставлять себя напоказъ, словно онъ дйствительно сознавалъ себя народнымъ кумиромъ и былъ увренъ въ успх. Но въ этой увренности свдующіе люди, которымъ была извстна вся правда, угадывали отчаянную муку несчастнаго, принужденнаго разыгрывать жалкую роль, несостоятельность которой онъ сознавалъ лучше другихъ; ясно было, что на сцен оставленъ одинъ актеръ, трагическая маріонетка, которую приводили въ движеніе невидимыя руки. Хотя отецъ Крабо и удалился со смиреніемъ въ свою холодную, убогую келью въ Вальмари, его черная тнь то и дло мелькала на сцен, и легко было догадаться, что его проворныя руки дергаютъ веревки, выводятъ на сцену кривлякъ, работаютъ для спасенія партіи.

Но, несмотря на самые рзкіе удары, несмотря на сопротивленіе всхъ реакціонныхъ силъ, дйствовавшихъ заодно, министръ юстиціи передалъ просьбу о пересмотр дла, поданную ему Давидомъ отъ имени жены Симона и его дтей, кассаціонному суду. Это была первая побда истины, которая какъ будто удручила партію клерикаловъ. Но на слдующій же день битва разгорлась снова; весь кассаціонный судъ былъ втоптанъ въ грязь, его оскорбляли, обвиняли въ продажности. «Маленькій Бомонецъ» точно опредлялъ суммы, полученныя отъ евреевъ, поносилъ предсдателя суда, главнаго прокурора и всхъ остальныхъ членовъ, разсказывая про нихъ возмутительныя подробности, изощряясь во всевозможной лжи. Въ продолженіе двухъ мсяцевъ, пока длилось слдствіе, грязь лилась ркою; неправда, обманъ, даже преступленія были пущены въ ходъ, чтобы только остановить неумолимое правосудіе. Наконецъ, посл интересныхъ судебныхъ преній, во время которыхъ нкоторые судьи проявили изумительную ясность сужденій и блестящій примръ безпристрастности, приговоръ былъ постановленъ, и какъ ни очевиденъ былъ исходъ дла съ самаго начала, приговоръ всетаки ошеломилъ всхъ, какъ громовой ударъ. Судъ призналъ просьбу о пересмотр законной и объявилъ, что все слдствіе по этому длу онъ беретъ на себя.

Въ этотъ вечеръ Маркъ, по окончаніи занятій въ школ, расхаживалъ одинъ по своему садику. Нжныя весеннія сумерки спускались на землю. Луизы еще не было дома: мадемуазель Мазелинъ оставляла ее иногда у себя, какъ одну изъ любимыхъ ученицъ. Женевьева тотчасъ же посл завтрака ушла къ своей бабушк, гд она теперь проводила цлые дни. Какъ ни благоухала сирень въ тепломъ вечернемъ воздух, Маркъ не въ силахъ былъ разогнать своихъ черныхъ думъ о разрушенной семейной жизни. Онъ настоялъ на своемъ и не позволилъ дочери ходить на исповдь; Луиза перестала даже брать уроки катехизиса, такъ какъ кюрэ не пожелалъ наставлять ее въ вр, если она отказывается отъ исповди. Но ему приходилось утромъ и вечеромъ воевать со своею женою, которая сходила съ ума отъ мысли, что Луиза обречена проклятію; она чувствовала себя виновной, что у нея нтъ достаточно энергіи, чтобы склонить дочь къ подчиненію своей вол. Она припоминала свою конфирмацію, лучшій день ея жизни, — вся въ бломъ, кругомъ иміамъ, зажженныя свчи; она избираетъ кроткаго Іисуса своимъ небеснымъ женихомъ и приноситъ ему клятву въ вчной любви. Неужели дочь ея будетъ лишена такого блаженства, словно падшая, похожая на звря, у котораго нтъ религіи? И она пользовалась малйшимъ случаемъ, чтобы вырвать у мужа согласіе, превращая домашній очагъ въ поле битвы: самыя ничтожныя причины порождали безконечные споры.

Ночь, полная нги, медленно спускалась на землю. Маркъ чувствовалъ страшную истому и изумлялся, какъ можетъ онъ — одинъ изъ троихъ — отстаивать свои взгляды съ такимъ жестокимъ мужествомъ. Ему вспоминалась вся его прежняя вротерпимость: вдь допустилъ же онъ крещеніе своей дочери, — отчего бы и теперь не разршить ей приготовиться къ конфирмаціи? Т объясненія, которыя приводила его жена, объясненія, передъ которыми онъ долгое время преклонялся, не были лишены нкоторой силы: уваженіе свободы личности, права матери, требованія совсти. Въ семь мать неизбжно является воспитательницей и наставницей, въ особенности когда дло касается воспитанія дочерей. Если же онъ не обращалъ никакого вниманія на ея взгляды, поступалъ наперекоръ ея задушевнымъ желаніямъ, то, значитъ, онъ самъ желалъ разрушить семью. Внутренняя связь была порвана, семейное счастіе уничтожено, родители и ребенокъ находились во взаимной вражд, и семья, гд прежде царили миръ и согласіе, испытывала теперь страшныя муки. Охваченный такими мрачными думами, онъ бродилъ по узенькимъ дорожкамъ сада, спрашивая самого себя, на какую уступку онъ можетъ еще согласиться, чтобы вернуть хотя долю счастья и покоя.

Марка сильно угнетала мысль — не онъ ли самъ виноватъ въ томъ ужасномъ несчастіи, которое на него обрушилось? Ему уже не разъ приходило на умъ, что на его отвтственности лежитъ великій грхъ: почему онъ не принялся съ самаго начала своей семейной жизни за нравственное перевоспитаніе Женевьевы, почему онъ всми силами не пытался внушить ей свои принципы и взгляды. Въ первое время посл брака Женевьева ему принадлежала вся: она отдавалась ему съ полнымъ довріемъ, готовая не только на тлесный, но и на духовный союзъ. Въ то время онъ имлъ возможность вырвать эту женщину изъ рукъ іезуитовъ и освободить этого взрослаго ребенка отъ вчнаго страха передъ мученіями ада; онъ могъ сдлать изъ нея человка сознательной мысли, настоящей подругой свободнаго дятеля, способной познать истину и справедливость. При первыхъ происшедшихъ между ними недоразумніяхъ у Женевьевы вырвался вполн справедливый упрекъ: «Ты самъ виноватъ въ томъ, что наши взгляды расходятся. Ты долженъ былъ просвтить меня. Я была воспитана въ извстныхъ принципахъ; все несчастье въ томъ, что ты не сумлъ внушить мн иныхъ воззрній». Теперь наступила пора, когда Женевьева уклонялась отъ воздйствій на нее и находила убжище въ своей непоколебимой вр, которой гордилась. Марку оставалось лишь упрекать себя, что онъ пропустилъ удобный случай, и горько раскаиваться въ своемъ ослпленіи влюбленнаго поклонника, который умлъ лишь восхищаться любимой женщиной, не пытаясь проникнуть въ глубину ея духовнаго міра; такъ прошла чудная весенняя пора ихъ любви, безъ малйшей попытки просвтить ту, которую онъ выбралъ себ въ подруги. Въ то время онъ самъ еще примирялся со многими компромиссами, не выступалъ еще ршительнымъ защитникомъ истины и, увренный въ любви Женевьевы, разсчитывалъ на то, что суметъ удержать ее въ своей власти. Вс переживаемыя имъ въ настоящую минуту страданія происходили отъ излишней гордости и самонадянности мужчины, ослпленнаго любовью, которая заглушала въ немъ проницательнаго мыслителя.

Маркъ остановился передъ кустомъ сирени и вдыхалъ острый запахъ цвтовъ, только вчера распустившихся; въ душ его зажглось острое желаніе борьбы, во что бы то ни стало; если онъ и не исполнилъ въ прошломъ всего, чего требовалъ долгъ гражданина, не пытался освободить умъ, затуманенный религіозными предразсудками, то въ настоящее время онъ сдлаетъ все отъ него зависящее, чтобы помшать дочери погибнуть въ томъ же омут суеврія, въ который была увлечена его дорогая Женевьева. Если ему не удастся исполнить свою задачу, то вина его будетъ гораздо боле тяжкая, такъ какъ онъ, посвятившій себя освобожденію чужихъ дтей отъ вковой лжи, докажетъ свою несостоятельность, какъ учителя, не сумвъ спасти родной дочери! Если заурядный отецъ семейства смотритъ сквозь пальцы на ханжество жены, на ея попытки увлечь свою дочь по опасному пути и потакаетъ ей ради сохраненія семейнаго мира, это еще простительно. Совсмъ иначе обстоитъ дло съ нимъ, борцомъ за чисто свтское воспитаніе, вн вліянія духовенства; для того, чтобы созидать счастливое государство будущаго, разв онъ не ршилъ, прежде всего, содйствовать освобожденію женщины и дтей? Потерять Луизу — значитъ признать полное свое безсиліе! Вс его стремленія будутъ подорваны, уничтожены, смяты! Онъ утратитъ всякое вліяніе на окружающихъ, всякій авторитетъ, если не сможетъ въ собственной семь искоренить опасные предразсудки и побдить тамъ, гд его вліяніе зиждется не только на разум, но и на любви. Въ какой ужасной атмосфер лжи и лицемрія должна будетъ расти его дочь, сколько перенести страданій при вид слабости и двоедушія собственнаго отца, который съ одной стороны проповдуетъ полное свободомысліе, а съ другой — мирится съ тмъ, что его родная дочь ходитъ на исповдь, — осуждая вн дома то, что допускаетъ въ своей семь! Значитъ, онъ проповдуетъ одно, а на дл поступаетъ совсмъ иначе! Нтъ! Нтъ! Уступки невозможны! Онъ не можетъ, не иметъ права отступать отъ своихъ принциповъ, не рискуя гибелью того дла, которому посвятилъ всю свою жизнь!

Маркъ продолжалъ свою прогулку среди блдныхъ сумерекъ; уже на неб зажигались первыя звздочки, а онъ все бродилъ, отдаваясь своимъ мыслямъ. Церковь торжествовала потому, что свободомыслящіе родители не смли отнимать у нея своихъ дтей, изъ боязни скандала, ради преклоненія передъ свтскими приличіями. Кто первый долженъ принять на себя иниціативу, даже рискуя тмъ, что его сынъ не найдетъ себ служебныхъ занятій, а дочь не выйдетъ замужъ лишь потому, что отказалась хотя бы отъ чисто формальнаго исполненія церковныхъ установленій? Пройдетъ немало времени, пока точная наука не уничтожитъ въ корн суеврныхъ традицій, не побдитъ обычая посл того, какъ уже подорваны причины, его породившія. Кто долженъ начать борьбу? Конечно, т, кто обладаетъ достаточною смлостью, — они должны подать примръ! Маркъ вполн могъ оцнить ту страшную силу, которой обладала церковь, подчинившая себ женщину. Сколько столтій духовные отцы оскорбляли ее на вс лады, доказывая, что женщина — исчадіе ада, и что она одна олицетворяетъ собою вс смертные грхи. Іезуиты съ геніальнымъ лукавствомъ пытались совмстить ученіе о божеств съ неизбжною властью земныхъ страстей; они явились созидателями того губительнаго движенія, которое предало женщину въ руки духовенства, сдлавъ изъ нея послушное орудіе политической и соціальной борьбы на пользу церкви. Любовь земную сперва проклинали, а потомъ ею же воспользовались, какъ самымъ дйствительнымъ средствомъ для побды надъ непокорными. Было время, когда женщина считалась низшимъ существомъ, къ которому не смлъ прикоснуться человкъ святой жизни, а теперь этой женщин льстятъ, ее подкупаютъ всякими почестями, ей внушаютъ, что она является украшеніемъ храма, — и все это ради того, чтобы заставить ее вліять на мужчину посредствомъ плотской любви и такимъ образомъ забрать въ руки всю семью. Іезуиты создали изъ чувства любви западню, въ которую улавливаютъ всхъ слабодушныхъ представителей мужского населенія и такимъ образомъ сютъ рознь и создаютъ раздоръ въ самомъ, повидимому. просвщенномъ общественномъ кругу. Три силы выступили на борьбу: мужчина, женщина и церковь; противъ перваго соединились дв послднія; но этого не должно быть, — наоборотъ, мужчина и женщина должны соединиться противъ порабощенія іезуитами, такъ какъ ихъ союзъ — единственно прочный и разумный, созидаемый на взаимной любви и уваженіи. Мужъ и жена сильны своею любовью, — разъединенные, они впадаютъ въ глубокое, непоправимое несчастье; соединенные узами любви и разума, они непобдимы; они олицетворяютъ собою истинный смыслъ жизни и создаютъ то конечное, высокое счастье, къ которому стремится человчество; только такимъ путемъ исчезнетъ все злое и неразумное, и наступитъ полное торжество человка надъ темными силами природы, которыя должны будутъ уступить мсто истинному свту разума.

Внезапно Марку стало яснымъ единственное спасительное ршеніе задачи: необходимо дать женщин образованіе, сдлать ее своимъ равноправнымъ другомъ и товарищемъ, потому что только свободная женщина можетъ завершить освобожденіе мужчины.

Въ то самое время, когда Маркъ, нсколько успокоившись, мысленно готовился къ предстоящей ему борьб, онъ услыхалъ, какъ вернулась Женевьева; онъ поспшно вошелъ въ домъ и засталъ ее въ класс, слабо освщенномъ умирающимъ днемъ. Высокая, стройная, несмотря на свою полную фигуру, стояла она въ комнат; вся поза ея выражала такой дерзкій вызовъ, глаза сверкали такимъ гнвомъ, что онъ сразу почувствовалъ надвигающуюся страшную бурю.

— Ну, что-жъ? — спросила она его рзко. — Ты доволенъ?

— Доволенъ? Чмъ, моя дорогая?

— А-а! Ты еще не знаешь… Такъ, значитъ, я имю честь первая сообщить теб великую новость…. Ваши геройскія усилія увнчаны успхомъ, — только что получена депеша: кассаціонный судъ ршилъ пересмотръ дла.

У Марка вырвался крикъ безумной радости, онъ какъ будто даже не обратилъ вниманія на дкую иронію, съ какою ему было объявлено это торжественное извстіе.

— Такъ, значитъ, есть еще правосудіе! Невинный не будетъ дольше страдать!.. Но врно ли это извстіе?

— Да, да, совершенно врно; мн сообщили его честные люди, которымъ и была прислана депеша. Радуйся, радуйся, — теперь ваше мерзкое дло доведено до конца!

Не трудно было догадаться, что волненіе Женевьевы является лишь отзвукомъ той бурной сцены, которая разыгралась въ ея присутствіи у бабушки. Какой-нибудь духовный чинъ, священникъ или монахъ, одинъ изъ клевретовъ отца Крабо, явился въ домъ и сообщилъ ужасное извстіе, смутившее всю партію клерикаловъ.

Маркъ, упорно не желая вдумываться въ состояніе Женевьевы, радостно протянулъ къ жен руки.