Истина

— Они убьютъ ее! — проговорилъ Маркъ съ отчаяніемъ.

Мадемуазель Мазелинъ, желая ободрить его, развивала передъ нимъ свои оптимистическіе взгляды.

— Нтъ, нтъ, — говорила она, — ваша Женевьева, въ сущности, здоровое, выносливое существо; у нея больна только голова, но эта болзнь пройдетъ. Вы увидите, мой другъ, что сердце придетъ на помощь, и здравый смыслъ восторжествуетъ… Вы судите ее слишкомъ строго! Она платитъ дань своему монастырскому образованію и воспитанію; несчастія женщины и невзгоды современнаго брака прекратятся не раньше, какъ съ закрытіемъ конгрегаціонныхъ школъ. Вамъ слдуетъ быть снисходительне: ваша жена не виновата въ томъ, что страдаетъ наслдственнымъ недугомъ своихъ бабушекъ, находившихся въ полномъ подчиненіи у своихъ духовниковъ.

Марку было такъ тяжело, что у него вырвалось горькое признаніе, не взирая на присутствіе дочери.

— Для нашего общаго блага было бы лучше, еслибы мы не сходились. Она не могла сдлаться моей подругой, моимъ вторымъ я!

— Но на комъ бы вы тогда женились? — спросила учительница. — Гд удалось бы вамъ найти двушку буржуазной семьи, которая не была бы воспитана въ строго католическомъ дух и заражена всевозможными предразсудками? Мой бдный другъ, женщины, которую вамъ надо, вамъ, свободнымъ людямъ, работникамъ будущаго, этой женщины еще нтъ! Исключенія встрчаются, но они слишкомъ немногочисленны и почти всегда отмчены какимъ-нибудь порокомъ атавизма или неудачнымъ воспитаніемъ.

Она засмялась тихимъ смхомъ и кротко, но серьезно прибавила:

— Вотъ я и хочу придти на помощь и дать этимъ людямъ свободной мысли, жаждущимъ истины и справедливости, хорошихъ подругъ жизни; я стараюсь воспитывать побольше такихъ двушекъ для тхъ честныхъ мальчиковъ, которыхъ готовите къ жизни вы… Ваше несчастіе въ томъ, мой другъ, что вы слишкомъ рано родились.

И учитель, и учительница, оба скромные труженики на пользу будущаго общества, забывали порою, что вмст съ ними сидитъ большой тринадцатилтній ребенокъ, который слушаетъ ихъ съ большимъ вниманіемъ. До сихъ поръ Маркъ воздерживался отъ какихъ бы то ни было прямыхъ поученій дочери. Онъ довольствовался тмъ, что она видла въ немъ живой примръ доброты, искренности и справедливости, и зналъ, что она его обожала. А двочка тмъ временемъ понемногу развивалась, хотя еще и не осмливалась вмшиваться въ разговоры отца и мадемуазель Мазелинъ. Она несомннно извлекала изъ этихъ бесдъ пользу; по лицу ея нельзя было догадаться, что она понимала ихъ, — выраженіе, которое постоянно наблюдается у дтей, когда взрослые въ ихъ присутствіи говорятъ о вещахъ, недоступныхъ дтскому пониманію. Глаза ея бывали всегда широко раскрыты, губы плотно сжаты, только въ углахъ рта замчалась легкая дрожь; умъ ея работалъ; въ своей маленькой головк она отводила мсто всмъ идеямъ этихъ двухъ людей, которыхъ она, наряду съ матерью, любила больше всего на свт. Однажды вечеромъ посл такой бесды у нея вырвалось замчаніе, которое ясно доказало, что она понимаетъ все, о чемъ говорили.

— Если я выйду замужъ, у моего мужа должны быть непремнно такія же убжденія, какъ у папы, чтобы мы могли понимать другъ друга и разсуждать. О, если мы будемъ одинаково думать, все пойдетъ отлично!

Подобный способъ разршенія трудной задачи немало позабавилъ мадемуазель Мазелинъ, но Маркъ былъ растроганъ: онъ почувствовалъ, что въ его дочери зарождается любовь къ истин, зретъ ясный, твердый умъ. Разумется, въ періодъ развитія двочки очень мудрено предугадать, какой человкъ изъ нея выйдетъ, каковы будутъ ея взгляды и поступки. Но отцу казалось, что она непремнно будетъ разумной, свободной отъ многихъ предразсудковъ. Эта мысль вселяла въ него бодрость, какъ будто онъ видлъ въ дочери свою будущую помощницу, нжную посредницу, которая не только вернетъ къ семейному очагу мать, но суметъ также скрпить порванныя узы.

Однако, всти, приносимыя каждый разъ Луизой изъ домика на площади Капуциновъ, становились все боле печальными. По мр того, какъ приближалось время родовъ, Женевьева становилась угрюме и раздражительне; она сдлалась до того нервна и сурова, что порою отталкивала дочь, когда той хотлось приласкаться къ матери. Обмороки ея не прекращались; казалось, что она нарочно ищетъ забвенія въ религіозномъ экстаз, подобно нкоторымъ больнымъ, которые, обманувшись въ дйствительности лекарства для уничтоженія боли, удваиваютъ дозу и обращаютъ цлебное средство въ отраву. Однажды вечеромъ, когда вс сидли въ крохотномъ садик, полномъ цвтовъ, всти, принесенныя Луизой, до того встревожили мадемуазель Мазелинъ, что она ршилась предложить Марку слдующее:

— Другъ мой, не хотите ли вы, чтобы я повидала вашу жену? Она всегда относилась ко мн съ такимъ довріемъ и, можетъ быть, теперь послушается моего совта.

— Что же вы ей скажете, мой другъ?

— Я скажу ей, что ея настоящее мсто возл васъ; скажу, что она любитъ васъ такъ же горячо, какъ прежде, и не знаетъ этого, не понимаетъ, въ чемъ ея несчастіе, ея горе; я скажу ей, что она избавится отъ своихъ мученій только въ тотъ день, когда принесетъ къ вамъ дорогого младенца.

У Марка даже слезы навернулись на глаза, до того его тронули слова учительницы. Но Луиза быстро замтила:

— О, нтъ, мадемуазель, не ходите къ мам,- я вамъ этого не совтую!

— Почему, дорогая?

Двочка вспыхнула; наступило неловкое молчаніе. Она не знала, что ей сказать: въ домик на площади Капуциновъ говорили объ учительниц съ презрніемъ и ненавистью. Мадемуазель Мазелинъ поняла причину ея замшательства; давно привыкнувъ къ оскорбленіямъ, она тихо спросила:

— Разв твоя мама меня разлюбила? Или ты боишься, что она меня дурно приметъ?

— О, нтъ, мама вообще говоритъ очень мало, — созналась Луиза: — я боюсь за другихъ.

Маркъ, стараясь побдить свое волненіе, сказалъ:

— Луиза говоритъ правду, мой другъ: ваша попытка обошлась бы вамъ нелегко и, пожалуй, оказалась бы совершенно напрасной. Не подумайте, что я не сознаю вашей доброты: я отлично знаю, какъ вы великодушны.

Наступило долгое молчаніе. На неб не было ни облачка; голубая высь и розовый отблескъ заходящаго солнца наввали на душу покой. Распустившіеся гвоздики и левкои насыщали теплый воздухъ ароматомъ. Въ этотъ вечеръ никто больше не проронилъ ни слова; вс были очарованы дивнымъ концомъ прекраснаго дня.

То, что можно было предвидть, случилось. Прошла всего одна недля съ тхъ поръ, какъ Женевьева ушла отъ Марка, а въ Мальбуа уже вс заговорили о скандальной связи между учителемъ и учительницей. Разсказывали, что они поминутно уходятъ изъ классовъ и бгаютъ другъ къ другу; даже вечеромъ они остаются неразлучными и цлые часы проводятъ вмст въ саду при мужскомъ училищ, нисколько не стсняясь, что ихъ свободно можно видть изъ оконъ сосднихъ домовъ; но главная мерзость заключается въ томъ, что маленькая Луиза находилась постоянно съ ними и являлась невольною свидтельницею этой грязи. Передавались самыя отвратительныя подробности; находились лица, которыя утверждали, что, проходя по площади Республики, слышали, какъ они пли непристойныя псни. Прошла молва, и скоро вс уже знали, что если Женевьева и покинула домъ мужа, то это произошло именно въ минуту негодованія и понятнаго отвращенія; она не пожелала стоять на пути другой женщины, этой безбожницы, развращающей двочекъ, ввренныхъ ея воспитанію. Слдовало не только вернуть Луизу латери, но надо было выгнать изъ города и учителя, и учительницу, чтобы спасти отъ гибели дтей, ввренныхъ ихъ попеченію.

Кое-какіе изъ этихъ толковъ дошли и до свднія Марка. Но онъ только пожалъ плечами; дерзкая наглость клеветы заставила его догадаться, откуда она ведетъ свое начало. Вс эти толки были лишь продолженіемъ открытой войны его смертельныхъ враговъ, клерикаловъ. Не достигнувъ желаннаго скандала на слдующій день посл ухода Женевьевы, такъ какъ Маркъ, не взирая на душевную муку, все-таки не уронилъ своего достоинства, клерикалы снова взялись за свою подпольную интригу, стараясь отравить ему и настоящее положеніе. Его лишили жены, но это не давало еще повода къ отршенію его отъ мста; если же распустить слухъ, что у него есть содержанка, и придумать о немъ самыя мерзкія подробности, то возможно достигнуть его удаленія изъ школы. Въ такомъ случа будетъ очернена и сама свтская школа; и вотъ такимъ темнымъ дломъ занимались духовныя лица, желая путемъ лжи добиться торжества конгрегаціи. Если отецъ Крабо и не покидалъ своего уединенія съ тхъ поръ, какъ начался пересмотръ дла Симона, то въ Мальбуа сутаны и монашескія одежды то и дло мелькали на улицахъ. Крабо, казалось, занималъ слишкомъ высокое положеніе, чтобы измышлять вс эти козни, — однако, братья и капуцины въ своихъ черныхъ рясахъ недаромъ летали въ Вальмари. Оттуда они возвращались очень озабоченными, и вскор посл такихъ посщеній по всей округ, въ исповдальняхъ, въ монастырскихъ коридорахъ и пріемныхъ, велись нескончаемые разговоры съ духовными дочерьми, съ цлью посвятить ихъ во всевозможные ужасы. Отсюда эти ужасы передавались дальше шопотомъ, полунамеками; распространялись въ семьяхъ ремесленниковъ, побуждали старыхъ двъ, разжигаемыхъ неудовлетворенною страстью, какъ можно чаще говорить съ духовниками. Единственно, что не давало Марку покоя, это были его догадки, что въ дом бабушки жестокая утонченность разршала свободно нашептывать Женевьев самыя возмутительныя сплетни съ цлью навсегда укрпить происшедшій разрывъ.

Наконецъ мсяцъ миновалъ; роды должны были наступить очень скоро. Маркъ съ тревогою считалъ дни и изумлялся, что до сихъ поръ еще нтъ никакихъ встей. Но вотъ въ четвергъ утромъ въ училище пришла Пелажи и глухимъ голосомъ попросила Марка не посылать сегодня барышню Луизу въ ея матери. Испугавшись ея голоса, Маркъ потребовалъ отъ нея объясненій, и, служанка въ конц концовъ, призналась ему, что госпожа еще въ понедльникъ вечеромъ разршилась отъ бремени и до сихъ поръ чувствуетъ себя очень дурно. Сказавъ это, она поспшно ушла, очевидно недовольная собою, что не сумла выполнить порученія и проговорилась. Съ минуту Маркъ былъ совершенно ошеломленъ такимъ извстіемъ. Люди какъ будто забыли объ его существованіи: жена родила ему ребенка — и никто не счелъ нужнымъ увдомить его о случившемся. Но затмъ все существо его возмутилось; сердце его обливалось кровью; онъ почувствовалъ такую потребность выразить свой протестъ, что, схвативъ шляпу, тотчасъ же отправился въ домъ на площади Капуциновъ.