Истина

Вся дрожа отъ охватившей ее нжности и состраданія, госпожа Бертеро попробовала возразить:

— Я не могла дольше молчать: сердце мое надрывается отъ боли и муки. Мы не имемъ права скрывать отъ Марка адресъ кормилицы… Да, да, то, что мы длаемъ, преступно!

— Замолчи! — крикнула яростно бабушка.

— Я говорю, что мы совершаемъ преступленіе, разлучая жену съ мужемъ и теперь разлучая ихъ обоихъ съ ребенкомъ. Мой незабвенный мужъ, мой нжный Бертеро, будь онъ живъ, ни за что не допустилъ бы такого убійства.

— Замолчи! замолчи!

Семидесятитрехлтняя старуха прокричала вторично эти слова такимъ повелительнымъ голосомъ, что дочь снова въ страх опустила свою сдую голову надъ вышиваньемъ. Наступило тяжелое молчаніе; бдная женщина вздрагивала отъ сдерживаемыхъ рыданій, и слезы одна за другою катились по ея впалымъ щекамъ.

Маркъ былъ страшно потрясенъ разыгравшейся передъ нимъ семейной драмой, о существованіи которой онъ только догадывался. Онъ почувствовалъ глубокую симпатію къ печальной вдов, сбитой съ толку боле чмъ десятилтнимъ гнетомъ материнскаго деспотизма. Если бдная женщина и не сумла защитить Женевьеву, если она и оставляла ихъ обоихъ, его и жену, на произволъ ярости бабушки, онъ прощалъ ей это малодушіе, видя, какую муку терпитъ она сама.

Затмъ госпожа Дюпаркъ продолжала спокойно:

— Вы видите, сударь, что одно ваше присутствіе даетъ поводъ къ ссор и насилію. Вы оскверняете все, къ чему бы вы ни прикоснулись; ваше дыханіе заражаетъ воздухъ, куда бы вы ни показались. Дочь моя, никогда не позволявшая себ возвышать въ моемъ присутствіи голоса, лишь только вы вошли сюда, выходитъ изъ повиновенія и оскорбляетъ мать… Ступайте, ступайте, сударь, къ вашимъ грязнымъ длишкамъ. Оставьте честныхъ людей въ поко и продолжайте работать надъ освобожденіемъ изъ каторги вашего преступнаго жида, который тамъ и сгніетъ, — я вамъ это предсказываю, потому что Богъ не допуститъ пораженія своихъ врныхъ служителей.

Маркъ, несмотря на охватившее его волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.

— Ахъ, наконецъ-то мы договорились! — сказалъ онъ тихо. — Вдь въ сущности все сводится къ процессу, — не такъ ли? Вамъ надо во что бы то ни стало уничтожить во мн друга, защитника Симона, приверженца справедливости, и вы хотите достигнуть этого путемъ гоненія и нравственной пытки… Можете быть уврены, что рано или поздно истина и справедливость восторжествуютъ: Симонъ вернется съ каторги, и день оправданія его настанетъ; настанетъ также и тотъ день, когда истинные виновники, обманщики, носители мрака и смерти, будутъ сметены съ лица земли!

Затмъ, обращаясь къ госпож Бертеро, погрузившейся снова въ свое обычное состояніе приниженности, онъ проговорилъ еще боле тихимъ голосомъ:

— Я жду Женевьеву; скажите ей, что я жду ее; скажите ей это, когда вы замтите, что она можетъ понять васъ. Я буду ждать ее до тхъ поръ, пока мн ее наконецъ вернутъ. Можетъ быть, пройдутъ годы, но она все-таки вернется ко мн,- я знаю… Для страданія нтъ мры; надо много, много страдать, чтобы получить удовлетвореніе и познать, что такое счастье.

Сказавъ это, онъ ушелъ; сердце его ныло отъ перенесенной горькой обиды и въ то же время было исполнено отваги. Госпожа Дюпаркъ снова принялась за свое нескончаемое вязанье, и Маркъ почувствовалъ, какъ посл его ухода маленькій домикъ опять погрузился въ холодный полумракъ, который нагоняла на него сосдняя церковь.

Прошелъ мсяцъ. Марку было извстно, что Женевьева поправляется очень медленно. Какъ-то въ воскресенье Пелажи пришла за Луизой. Вечеромъ онъ узналъ отъ дочери, что мать уже встала съ постели, но очень худа и слаба, хотя все-таки можетъ спускаться по лстниц и обдать въ маленькой столовой. Въ немъ съ новою силою ожила надежда на возвращеніе Женевьевы; лишь только она будетъ въ состояніи пройти пшкомъ отъ площади Капуциновъ до школы, она вернется. Она наврное теперь все обдумала. и сердце ея смягчилось; онъ вздрагивалъ при малйшемъ шорох, думая, что это ея шаги. Но проходили недли, а Женевьева не возвращалась; невидимыя руки, удалившія ее изъ дома, несомннно держали на запор двери и окна, чтобы сохранить ее у себя. Маркъ сильно грустилъ, но ни на минуту не терялъ своей непоколебимой вры въ побду правды и любви. Въ эти тяжелые дни онъ находилъ истинное утшеніе, навщая какъ можно чаще маленькаго Климента, кормилица котораго жила въ хорошенькой деревушк Дербекур, среди привольныхъ луговъ Верпили и живописныхъ тополей и вербъ. Здсь онъ находилъ чудесное подкрпленіе, разсчитывая, быть можетъ, на счастливую случайность встртиться когда-нибудь у колыбели дорогого ребенка съ Женевьевой. Говорили, что она еще слишкомъ слаба и не можетъ выходить изъ дому, и потому кормилица каждую недлю носила ребенка къ матери.

Съ тхъ поръ Маркъ жилъ однимъ лишь ожиданіемъ. Скоро долженъ былъ исполниться годъ, какъ кассаціонный судъ началъ свое слдствіе, замедленное всевозможными усложненіями и новыми препятствіями, возникавшими безъ конца, благодаря усердной работ темныхъ силъ. Въ семь Лемановъ посл свтлой радости, вызванной первымъ постановленіемъ суда о разршеніи пересмотра дла, опять начали предаваться отчаянію при вид такой медлительности, въ особенности когда отъ Симона получались тревожныя всти. Кассаціонный судъ, находя преждевременнымъ вернуть Симона немедленно во Францію, все-таки увдомилъ его, что его дло пересматривается. Но какимъ вернется онъ на родину? Дождется ли онъ вообще этого вчно откладываемаго возвращенія, и не сведутъ ни его долгія мученія раньше времени въ могилу? Даже Давидъ, всегда такой спокойный, храбрый, приходилъ въ ужасъ. И не только Давидъ и Маркъ жили въ такомъ безконечно мучительномъ ожиданіи, — вмст съ ними страдало и все населеніе округа. На Мальбуа это отражалось замтне всего; казалось, будто оно никакъ не можетъ оправиться отъ продолжительной тяжкой болзни, которая пріостанавливаетъ общественную жизнь. Такое положеніе вещей какъ нельзя лучше благопріятствовало антисимонистамъ, которые успли уже оправиться отъ опасной для нихъ находки въ бумагахъ отца Филибена. Понемногу, благодаря тягучему формализму, благодаря ложнымъ извстіямъ, распространяемымъ о таинственномъ веденіи слдствія, они снова увровали въ возможность торжества ихъ партіи и предсказывали полное пораженіе симонистовъ. Гнусныя статьи «Маленькаго Бомонца» снова наполнились ложью и клеветою. Во время торжества въ честь св. Антонія Падуанскаго отецъ еодосій позволилъ себ въ проповди намекнуть на близкую побду истиннаго Бога надъ проклятымъ племенемъ Іуды. На улицахъ, на площадяхъ замелькалъ опять братъ Фульгентій; онъ проносился, какъ вихрь, дловитой походкой, съ ликующимъ лицомъ, какъ будто онъ участвовалъ въ апооз и выступалъ передъ торжественной колесницей. Что касается брата Горгія, то конгрегація, находя его слишкомъ неосторожнымъ, старалась по возможности удерживать его въ стнахъ монастыря, опасаясь, однако, удалить его совершенно, какъ удалила отца Филибена; а Горгій отличался безпокойнымъ нравомъ, — ему нравилось всюду показываться, изумлять людей величіемъ своей святости, разсуждать открыто о своемъ единеніи съ небомъ. Два раза онъ надлалъ много шума тмъ, что билъ по щекамъ дтей, которыя, выходя изъ его школы, позволяли себ шалости. Такое рзкое проявленіе благочестія совершенно смутило мэра Филиса, человка дйствительно набожнаго, такъ что онъ счелъ даже необходимымъ вступиться за интересы церкви. Вопросъ этотъ былъ подвергнутъ разсмотрнію на одномъ изъ засданій городского совта, гд присутствовалъ и Даррасъ, потерявшій еще больше голосовъ; но онъ продолжалъ соблюдать осторожность въ дйствіяхъ, потому что и теперь не переставалъ мечтать о званіи мэра: если только дло Симона приметъ благопріятный оборотъ, онъ вновь будетъ избранъ громаднымъ большинствомъ, а пока уклонялся отъ разговоровъ, касавшихся этого человка, и держалъ языкъ за зубами; Даррасъ всегда приходилъ въ волненіе, когда замчалъ, что монахи и патеры начинаютъ ликовать въ Мальбуа, точно вновь одержали побду.

Какъ ни тревожны были получаемыя Маркомъ извстія, онъ ни за что не хотлъ разстаться со своей надеждой. Онъ находилъ теперь хорошую поддержку въ геройской преданности своего помощника Миньо, который съ каждымъ днемъ привязывался къ нему все боле и боле, раздляя его нелегкую долю, исполненную лишеній и борьбы. Въ душ этого человка произошелъ удивительный переворотъ, который ясно указывалъ на медленное вліяніе учителя на ученика: вначал упорство, постепенное перерожденіе и наконецъ поклоненіе. Раньше никто бы не поврилъ, что въ Миньо кроются задатки настоящаго героя, какимъ онъ оказался впослдствіи. Во время процесса онъ велъ себя очень загадочно, обвиняя Симона, стараясь прежде всего выгородить самого себя. Казалось, что онъ занятъ лишь своимъ повышеніемъ; отъ природы ни злой, ни добрый, онъ, смотря по тому, какъ сложились бы обстоятельства, могъ сдлаться или дурнымъ, или хорошимъ. Въ это время подосплъ Маркъ, человкъ съ яснымъ умомъ и сильной волей, который долженъ былъ неотразимо повліять на эту ясную душу, сдлать ее прекрасной, обратить ее къ истин и справедливости. Выводъ получился блестящій: достаточно примра, достаточно, чтобы нашелся одинъ герой, за нимъ появятся и другіе изъ огромной и мрачной народной толпы. Въ теченіе этихъ десяти лтъ Миньо два раза предлагали мсто преподавателя въ сосдней сельской школ, но онъ отказался, предпочитая остаться возл Марка. Привязанность его къ этому человку возросла до того, что онъ, какъ врный ученикъ, выражалъ готовность не уходить отъ него никогда, дождаться побды или пораженія вмст съ учителемъ. Вначал, въ силу своего осторожнаго выжиданія мста, онъ все откладывалъ женитьбу, но потомъ ршилъ остаться холостякомъ; онъ говорилъ, что теперь ужъ поздно, что ученики вполн замняютъ ему семью. Къ тому же онъ столовался у Марка, гд его принимали, какъ родного; онъ смотрлъ на ихъ семью, какъ на своихъ близкихъ, испытывалъ всю сладость семейнаго согласія, которое становится все прочне по мр того, какъ люди начинаютъ чувствовать и думать одинаково. Когда между супругами стало постепенно обнаруживаться разногласіе, ему, какъ постоянному свидтелю, тяжело было слдить за этимъ разрывомъ; со времени ухода Женевьевы онъ былъ неутшенъ; не желая увеличивать хлопотъ въ грустномъ дом, лишенномъ хозяйки, онъ обдалъ теперь въ сосднемъ маленькомъ ресторан. Но къ Марку онъ относился съ двойнымъ участіемъ, старался утшить его въ несчастіяхъ. Если онъ не навщалъ его теперь каждый вечеръ посл обда, то это объяснялось его чуткою осторожностью, желаніемъ оставить его вдвоемъ съ дочерью, которая одна могла его успокоить. Онъ стушевывался также и передъ мадемуазель Мазелинъ, которая могла бы быть гораздо полезне покинутому мужу и привычной рукой сестры милосердія перевязать его раны. Когда же онъ замчалъ, что Маркъ становится черезчуръ мрачнымъ и изнемогаетъ отъ своей душевной муки, онъ не находилъ лучшаго средства вызвать въ немъ снова надежду и бодрость, какъ раскаиваясь въ своемъ прежнемъ показаніи во время процесса Симона и общая въ слдующій разъ открыто провозгласить на суд всю правду. О, да, теперь онъ можетъ поклясться въ невиновности Симона, такъ какъ онъ самъ убдился въ этомъ, благодаря потоку свта, озарившему его воспоминанія.

Тмъ временемъ медлительность кассаціоннаго суда продолжала ободрять ужасную партію антисимонистовъ, и они прибгли еще разъ къ жестокой клевет на Марка, котораго необходимо было уничтожить, чтобы разгромить свтскую школу и обезпечить торжество школы братьевъ. Упустить благопріятный случай значило бы навлечь на клерикаловъ неотразимую бду, нанести смертельный ударъ конгрегаціонной школ, отнять у нея право воспитывать и подготовлять для своихъ цлей молодыя поколнія. И вотъ однажды утромъ по Мальбуа пронесся слухъ, что мадемуазель Мазелинъ и Маркъ спятъ въ одной комнат, смежной со спальней Луизы, и даже не закрываютъ двери. Прибавлялись возмутительныя подробности, говорили о неслыханномъ безстыдств; разгоряченные умы католичекъ изощрялись въ изобртательности. Однако, клевета не удавалась, потому что не было никакой возможности найти подставного очевидца; подробности зачастую совершенно противорчили другъ другу и лишь ясне доказывали всю низость лжи. Предвидя возможность скандала, Миньо въ сильномъ волненіи ршилъ предостеречь Марка, и на этотъ разъ учитель не въ состояніи былъ отвтить на такое поношеніе холоднымъ, молчаливымъ презрніемъ. Онъ провелъ цлый день въ страшной борьб; сердце его разрывалось на части при мысли о новой жертв, которую онъ долженъ будетъ принести ради своего дла. Когда наступили сумерки, ршеніе у него было уже принято; онъ по привычк направился въ свой садикъ, гд каждый вечеръ проводилъ часъ, другой въ мирной бесд съ мадемуазель Мазелинъ. Учительница была уже въ саду. Она сидла возл кустовъ сирени; лицо ея было задумчиво, грустно; онъ слъ противъ нея и нсколько секундъ смотрлъ на нее, не говоря ни слова.

— Мой бдный другъ, — сказалъ онъ наконецъ, — у меня большое горе, и я хочу облегчить свое сердце, прежде чмъ сюда придетъ Луиза… Намъ нельзя больше видться здсь каждый день. Я думаю, что благоразумне всего будетъ вообще воздержаться отъ какихъ бы то ни было сношеній… Вы понимаете, что я прощаюсь съ вами серьезно. Намъ необходимо разстаться, мой другъ.

Она выслушала его, не выразивъ ни малйшаго удивленія, точно знала впередъ, что онъ ей скажетъ, а затмъ отвтила твердымъ, но печальнымъ голосомъ:

— Да, мой другъ, я сегодня сама пришла сюда, чтобы проститься. Вамъ не придется меня уговаривать: я точно также сознаю необходимость разлуки… Мн все разсказали. Противъ такой подлости у насъ нтъ иного орудія, какъ полное самоотреченіе.

Наступило долгое молчаніе. Кругомъ царила тишина. День медленно угасалъ. Желтофіоль наполнялъ воздухъ ароматомъ, а трава на лужайк, истомленная за день солнцемъ, освжалась въ вечерней прохлад.

Маркъ заговорилъ вполголоса, какъ будто думая вслухъ: