Истина

— Вс эти несчастные, опутанные ложью и лишенные простого здраваго смысла, не могутъ спокойно смотрть на отношенія мужчины и женщины, чтобы не приплести къ нимъ какой-нибудь грязной выдумки: мысль о грховности человка развращаетъ все. Женщина — это самъ дьяволъ; одно ея прикосновеніе уничтожаетъ и нжность, и привязанность, и дружбу… Я почти предвидлъ то, что могло случиться, но старался не обращать на нихъ вниманія, не желая доставить имъ удовольствія, что замчаю ихъ козни. Но если я лично могъ бы отдлаться простымъ презрніемъ къ этой клевет, то она все-таки оскорбляетъ васъ, мой другъ, и затрагиваетъ въ особенности Луизу… И вотъ они торжествуютъ новую побду: имъ удалось прибавить ко всмъ нашимъ несчастьямъ еще новую печаль!

Эти слова сильно взволновали мадемуазель Мазелинъ.

— Для меня это несчастье очень тяжело… Я не только лишаюсь пріятной вечерней бесды, но теряю возможность быть вамъ полезной; мн тяжело и грустно думать, что я оставляю васъ теперь еще боле одинокимъ и несчастнымъ. Простите мн мое невольное тщеславіе, мой другъ, но я была искренно счастлива, помогая вамъ въ вашемъ дл, сознавая, что я могу служить вамъ утшительницей и опорой! Теперь я постараюсь только думать о васъ, одинокомъ, покинутомъ, лишенномъ даже подруги… Въ самомъ дл, какіе есть скверные люди!

Маркъ съ трудомъ скрывалъ свое волненіе.

— Они именно этого и добивались: оставить меня одинокимъ, заставить покориться, лишивъ всякой привязанности. Признаюсь вамъ, это единственная рана, отъ которой я дйствительно страдаю. Все остальное — вс ихъ открытыя нападки, обиды, угрозы — все это только разжигаетъ и укрпляетъ во мн потребность въ истинномъ мужеств. Но сознавать, что изъ-за меня не щадятъ также и моихъ близкихъ, видть, какъ ихъ безчестятъ, оскорбляютъ, какъ на эти жертвы обрушивается вся жестокость позорной борьбы, — это наводитъ на меня такой ужасъ, что я становлюсь малодушнымъ… Они отняли у меня жену, теперь разлучаютъ меня съ вами и скоро кончатъ тмъ, что лишатъ меня и дочери.

Мадемуазель Мазелинъ, глаза которой наполнились слезами, остановила его:

— Осторожне, другъ мой: идетъ Луиза.

— Мн нечего ея остерегаться, — сказалъ онъ порывисто. — Я ждалъ ее: она должна все узнать.

И когда двочка, весело улыбаясь, подошла и услась между ними, отецъ сказалъ ей:

— Дорогая моя, ты нарвешь сейчасъ букетикъ для мадемуазель; мн хотлось бы, чтобы у нея были наши цвты, прежде чмъ я запру на замокъ дверь, ведущую въ ея садъ.

— Ты хочешь запереть дверь на замокъ! Но зачмъ, папа?

— Потому что мадемуазель Мазелинъ перестанетъ сюда приходить… У насъ отымаютъ нашего друга, какъ отняли твою мать.

Лицо Луизы приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе. Вс молчали. Она посмотрла на отца, потомъ на мадемуазель Мазелинъ. Она не задала ни одного вопроса, но казалось, что она все понимаетъ; на лицо этой не по лтамъ развитой двочки легли легкія тни, въ глазахъ свтилась тихая грусть.

— Я сдлаю букетъ, — отвтила она наконецъ, — и ты, отецъ, передашь его мадемуазель Мазелинъ.

И пока двочка, выбирая самые лучшіе цвты, ходила взадъ

и впередъ вдодь клумбы, они провели вмст еще нсколько минутъ, полныхъ грусти и очарованія. Они больше не разговаривали, но обмнъ мыслей продолжался; они безъ словъ понимали другъ друга, оба занятые думой о счасть будущихъ поколній, о примиреніи враждующихъ, о женщин, образованной и свободной, освобождающей въ свою очередь мужчину. Между ними была полная солидарность, исключая любви, — это лучшее, что можетъ подарить дружба двухъ существъ, мужчины и женщины. Онъ былъ ея братомъ; она была его сестрою. И ночь, надвигаясь все ближе и ближе на благоухающій садъ, вливала въ ихъ изболвшія души живительную отраду.

— Отецъ, вотъ букетъ; я связала его стебелькомъ травки.

Мадемуазель Мазелинъ встала, и Маркъ отдалъ ей букетъ.

Затмъ вс трое направились къ двери. Когда они дошли до нея, то остановились, постояли съ минуту, все еще не говоря ни слова, точно радуясь, что они могутъ еще затянуть минуту разлуки. Наконецъ Маркъ распахнулъ двери настежь; мадемуазель Мазелинъ прошла въ свой садъ, оглянулась и посмотрла въ послдній разъ на отца, котораго обнимала дочь, спрятавъ свое лицо у него на груди.

— Прощайте, другъ мой, — проговорила учительница.

— Прощайте, другъ мой, — отвтилъ Маркъ.

Это были послднія слова; дверь медленно затворилась. Затмъ съ обихъ сторонъ осторожно задвинули засовы, но они заржавли и издали короткій, жалобный звукъ. Этотъ звукъ навялъ еще большую грусть. Все было кончено: доброта и дружба были убиты слпою ненавистью.

Прошелъ еще мсяцъ. Маркъ остался вдвоемъ съ дочерью; онъ чувствовалъ, какъ одиночество и заброшенность подкрадываются къ нему все ближе и ближе, Луиза продолжала посщать уроки мадемуазель Мазелинъ, которая, преслдуемая любопытными взглядами ученицъ, старалась обходиться съ нею, какъ съ другими, не отдавая ей никакого предпочтенія. Двочка уже не оставалась у нея посл занятій, а тотчасъ же возвращалась домой, чтобы готовить уроки съ отцомъ. Встрчаясь на улиц, учитель и учительница обмнивались простымъ поклономъ и ограничивались разговорами, имвшими прямое отношеніе къ исполняемымъ ими обязанностямъ. Такое поведеніе было тотчасъ же замчено, и въ Мальбуа каждый выражалъ по этому поводу свои догадки. Люди благоразумные были очень довольны, что они сумли сразу положить конецъ распущенной на ихъ счетъ низкой клевет, но зато другіе издвались и торжествовали: это еще ничего не доказываетъ, что они соблюдаютъ приличія передъ людьми, — кто запрещаетъ влюбленнымъ видться по ночамъ, и если только у двочки чуткій сонъ, можно себ представить, чего она наслушается. Когда Маркъ узналъ черезъ Миньо эти новыя подлыя сплетни, на него напало страшное уныніе. Бывали дни, когда мужество его ослабвало: къ чеку обращать жизнь въ мученіе, отказываться отъ счастья, если никакая жертва не удовлетворяетъ злого врага? Никогда еще одиночество не казалось ему столь горькимъ и невыносимымъ. Съ приближеніемъ ночи, когда онъ оставался вдвоемъ съ Луизой въ холодномъ, опустломъ жилищ, его охватывало непреодолимое отчаяніе при одной мысли, что можетъ настать день, когда онъ потеряетъ и этого ребенка, и у него не останется ни одного любящаго, дорогого ему существа.

Двочка обыкновенно сама зажигала лампу и садилась за приготовленіе уроковъ.

— Папа, прежде чмъ я лягу спать, я хочу еще разъ повторить урокъ исторіи, — говоритъ она.

— Хорошо, моя дорогая, работай.

На него ночная тишина пустого дома наводила безпокойство. Маркъ не могъ продолжать поправку ученическихъ тетрадей; онъ всталъ и тяжелыми шагами ходилъ изъ угла въ уголъ по большой комнат, словно желая схорониться во мрак, наполнявшемъ комнату, — лампа подъ абажуромъ освщала лишь небольшое пространство.

Проходя мимо дочери, онъ наклонялся надъ нею и со слезами на глазахъ цловалъ ея волосы.

— Папа, что съ тобою? — спрашивала она. — Ты все еще горюешь!

Порою на ея лобъ падала горячая слеза. Она оборачивалась, обнимала его, ласкалась къ отцу и усаживала его рядомъ съ собою.

— Ты напрасно, папа, такъ сильно отчаиваешься, когда мы остаемся вдвоемъ. Днемъ ты всегда храбрый, а вечеромъ тебя забираетъ страхъ, какъ бывало прежде со мною, когда я боялась оставаться въ потемкахъ. У тебя есть работа; ты долженъ работать.

Отецъ старался улыбнуться.

— Ты, какъ видно, гораздо умне меня… Разумется, я сейчасъ же примусь за дло.

Но когда онъ взглядывалъ на дочь, глаза его снова затуманивались, и онъ осыпалъ ее горячими поцлуями.

— Что съ тобою? что съ тобою? — бормотала она, сама растроганная до слезъ. — Зачмъ обнимаешь ты меня такъ крпко?

Весь дрожа, онъ называлъ ей причину своего страха, сознавался, что окружающій его полумракъ еще сильне напоминаетъ ему страшную угрозу.

— Только бы ты у меня осталась, дитя мое, только бы тебя не отняли также, какъ твою мать!