Истины нет

— Нет, нет, нет! — отчаянно прокричал архиепископ.

Граф Вьят Брэди упал первым. Лицо его посерело, осунулось, а глазницы сделались пустыми, черными. Слышно было, как треснул череп от удара о мрамор пола.

Бенегер поднял святой столб, зачитывая молитвы. Круг подернулся свечением, но лишь для того, чтобы мгновением позже излиться густым угольным дымом. Графиня Файет в судорогах осела в кресле, замерев в неестественной позе. Архиепископ упал на колени, вознося руки и молитвы. Одежда его засверкала, рассыпаясь солнечными зайчиками, но они оказались не способны проникнуть через невидимую стену, очерченную кругом. По очереди опустились на пол Эйзби Сеймур, Коден Вистен, Дад Патси, Оллен Рэт. Вот уже скорчились шесть недвижимых тел с искаженными мукой лицами. Архиепископ бился со всем отчаянием человека, единственного понимающего, с чем он столкнулся, и осознающего, насколько бесполезны его смехотворные попытки. Его молитвы и заклинания разбивались одно за одним о незыблемую стену, раскалывались светящимися осколками, стекали по рукам рыжими потоками меда, исчезали сетью молний в пустоте. Еще двое — Шилох Тейгу и Редклиф Спенсер — распрощались с жизнями. Призрак перехватил полный ужаса взгляд Марка Ирпийского, улыбнулся и успокаивающе моргнул. Но Марк перевел взгляд в сторону, и губы его затряслись, посерели, он хотел вскочить, бежать без оглядки, но не мог сделать ни шагу: мертвые рваными движениями стали подниматься. Вот поднялся первый и потянулся, словно сомнамбула, к кругу, за ним последовали остальные. Архиепископ закричал что-то дурным голосом, но звук потонул в пространстве, как дробина в киселе. Мертвые по очереди доходили до круга и касались невидимой преграды, распадаясь в пепел. Марк успел лишь зацепить краешек мысли: «Пятеро из них могли проголосовать против». И вдруг все закончилось.

5-2.

5.

Как в дурмане, Марк, скорчившись на полу, смотрел на медленно срывающиеся с края стола капли вина. Чуть дальше беззвучно молила о помощи графиня Андабар. Тишина. Марк, собрав в кулак всю волю, с трудом понялся, цепляясь за поваленное кресло. Оставшиеся в живых все еще стонали, постепенно приходя в себя. В голове герцога пульсировала тяжелая мысль, что кардинал втравил его в нечто страшное и порочное. Также Марк понимал, что хода назад уже нет. Встретился взглядом с Призраком, и вспышка ярости буквально расколола герцога: тот спокойно прохаживался вокруг стола, помогая людям встать. Галантно предложил опереться на его руку графине, пододвинул кресло и налил вина. Марк взмахом руки привлек его внимание и указал на окно. Призрак что-то ответил, но давящая тишина все так же заполняла все вокруг. Тем не менее брат Хэйл понял, что хотел от него герцог, и широко растворил одно из окон.

Трупный смрад закружился в вальсе со свежим ветерком, и вскоре дышать стало легче. Потом из-за окна постепенно послышалось пение птиц, шелест листвы, пощелкивание в порывах ветра вымпелов, отдаленные голоса, выкрики, лай собак, стук копыт, скрип телег — и ни единого намека на тревожный горн или барабанную дробь. Все, что произошло в зале, оставалось в зале, не являя бедствия для всех, кто был снаружи.

Лауциз тяжелым шагом обогнул стол и подошел к силящемуся опереться на руки и привстать графу Этруско, схватил того, дернул и грубо швырнул в кресло. Граф крякнул и, не успев опомниться, ощутил, как его сгребли за грудки и стали дергать в такт вылетающим словам:

— Это из-за тебя? Признавайся! Это ты, гнида, натворил? Кто этот щенок? Ведьмин сын! Что это было?

— Аббук, — послышался уставший голос архиепископа.

Старик, опираясь на руку Призрака, подошел к герцогу и глянул на Этруско:

— Только едва ли этот юноша до конца понимал, что делает.

Марк вдруг испугался, что архиепископ сейчас обвинит его, и небезосновательно, но тот присел рядом на «стул болтовни» и продолжил:

— Свитки, что торжественно передали мне, до церемонии оказались закляты. И да, я не смог этого опознать, ибо столь искусное ведовство, тонкое и крепкое, мне не узреть. Уже много недель, как я становлюсь сильнее. День ото дня. Но даже сейчас я не смог почувствовать ловушку. Пять свитков, что сейчас лежат на столе, плюс те два, которые зачитал граф, всего семь. Уверен, что они составляют пентаграмму мертвых. Но пентаграмма без застежки не сработает. И этот мальчик, — Бенегер медленно указал на бастарда, — являлся ей.

Чья-то рука потянулась было к одному из свитков из крайнего любопытства, но одернулась. Высокородные господа и леди, затаив дыхание, слушали святого отца.

— Я не знаю никого, кто бы мог сделать их в нашем Миру, но они каким-то образом оказались в этом помещении. И когда я сотворил круг, истончив тем самым грань с Нейтралью, дабы призвать Высших Судей, Аббук ногой вынес дверь, если так будет понятнее, и прошел в наш Мир.

— Но как? — послышались взволнованные голоса. — Ведь это невозможно! Мертвени и демоны, как и ангелы, как и другие духи не могут в своем обличии явиться в наш Мир!

По залу покатился удивленный вздох, обильно сдобренный паническими нотками. И если у кого-то еще была мысль тотчас покинуть Созыв, она испарилась.

— Не знаю, — архиепископ сокрушенно качнул бородой. — Но факт остается фактом. Он не просто занял место у окна, чтобы следить за нами. Он не пытался овладеть душой кого бы то ни было. Он проник в наш Мир на несколько минут, превратив его в свой, и сделал все, что хотел. Хотел бы убить всех — убил бы. Никто из нас не в состоянии с ним биться. Но спросить я хочу не об этом. Аббук ждал. Он точно знал место и ждал. Он был настолько уверен, что сможет пройти, именно пройти, что даже не дал мне полностью отворить дверь.

Бенегер Женуа поднял голову и ткнул сухим пальцем в юстициария, который вдруг оказался ближе всех к двери, незаметно крадясь к ней с того момента, как Лауциз добрался до графа Этруско:

— Взять его.

Юстициарий взвизгнул и пустился наутек, но первым его настиг поверенный Марка Ирпийского. Он одним прыжком сиганул на стол, сделал несколько шагов и коршуном спикировал на спину беглецу, прибив того к полу. Рывком поднял на ноги, не обращая внимания на идущую из сломанного носа Конфлана кровь, и пинком отправил его в цепкие руки набежавших мужчин. А архиепископ продолжил:

— Мы все должны поклясться пред Небом и перед друг другом, что сия тайна не выйдет за стены. Также кто-то из присутствующих должен выйти королем. Таково слово церкви.

Бенегер повернулся к юстициарию, которого бросили на колени перед святым отцом.

— Говори. И не лги.

— Святой отец, Ваше Высокопреосвященство, клянусь именами всех ангелов Небесных и именем самого Господа, что не ведал…

— Ах ты, гнида! — заревел виконт Кэйд и от души врезал кулаком по столу. — Да я…

— Виконт, — спокойно произнес архиепископ, — умерьте пыл. Пусть договорит.

— Я не ведал, что свитки зачарованы, — угасшим голосом закончил Конфлан, склонив голову.

Кровь тягучими капельками сбегала к кончику носа и нехотя срывалась на пол.

— Я тщательно проверил их, едва отыскав в королевском скриптории.

— Отыскал в скрипториях? Учти, это была твоя последняя ложь, — без малейшего раздражения проговорил Женуа.

Юстициарий уже чувствовал прикосновение холодного лезвия к шее. Хотя нет. Его казнят не мечом. Его повесят, как обычного бродягу. Вот Этруско, может быть, обезглавят, но точно не его.

— Однажды ко мне явился незнакомец, — залепетал он. — Лицо его было скрыто капюшоном, но он сказал, что пришел от Ворона, что он его правое крыло. Он проник в самое сердце дворца незамеченным и предложил сделку. Он обещал достать доказательства того, что у короля есть бастард, и указать место, где он скрывается. От меня лишь требовалось найти того, кто согласится представить его ко дворцу после смерти королевской семьи.

— А взамен? — мрачно спросил Марк.

— Я не знаю. Но они угрожали, — юстициарий молящим взглядом обвел окруживших его людей. — Я согласился, иначе они убили бы меня. И всех, кто в родстве со мной. Мое древо бы зачахло. Я…

Марк наотмашь влепил Конфлану оплеуху:

— Врешь! Ты наверняка думал лишь о том, что в тени этого несчастного ребенка станешь править сам.

— Но в нем течет кровь короля, — просипел юстициарий.

— Это уже не важно, — заговорил архиепископ, поднимаясь. — По краю громадной пустыни текла небольшая речушка. Она была хила и слаба, и с каждым днем земля отбирала все больше сил у нее. Но от ветров, что пролетали над ней, она ведала, что на другом краю лежит ее сестра, полноводная и могучая. И тогда речушка спросила у ветра, не знает ли он способа перебраться через пустыню, чтобы она могла соединиться с сестрой, но ветер ответил: «Нет. Пустыня велика, и жаркое солнце иссушит тебя еще в начале пути». Тогда из высокой травы показался черный змей. Он сказал: «Позволь мне отравить тебя. Ты станешь черной и тяжелой. Станешь мертвой водой. Мертвую воду не тронет ни солнце, ни земля. Так и доберешься до другого края пустыни». Но речушка ответила: «Уж если умереть, то пусть я умру в белом солнечном свете». И потекла она через пустыню, и испарило ее солнце. Превратилась она в облако, и ветер перенес его через пески. И пролилось облако на другом конце дождем, и речушка слилась с сестрой. А ты, несчастный, позволил себя отравить. Поддался на уговоры своего змея… Я принял решение.