Камаэль
Шрифт:
– Ты можешь не скрываться при мне, Льюис, – негромко произнёс он над моей макушкой, поглаживая по плечам. – Тебе не за чем делать вид, что всё хорошо.
Я тихо поддакнул, поглаживая его руки и пытаясь расслабиться, разогнать тот колючий ком, что засел внутри меня, подобно вечно голодному паразиту, жаждущему всё больше и больше с каждым мгновением. Глубокое дыхание не спасало, не спасало ничего, и я лишь сильнее стискивал кисти мужчины, не зная, как обличить в слова гнетущую черноту у самого сердца. Должно быть, он и сам прекрасно знал, каково это – сам прошёл когда-то в полном одиночестве. И потому я пропитывался к нему глубокой, спокойной благодарностью за это молчаливое понимание и тёплое дыхание возле макушки, на которую он уложил подбородок, тихо мурлыкая себе что-то под нос. Под дробот капель по мостовой и его тихий, монотонный напев начинало клонить в сон, а тело отогревалось, и по губам невольно расплывалась улыбка, из груди вырвалось утробное, звериное ворчание, и Аэлирн тихо рассмеялся.
– Вижу, тебе полегчало, – улыбнулся он, перебирая мои волосы и, как назло, почёсывая за ухом, отчего мурлыкать захотелось лишь сильнее, я
– И лапы. И хвосты, – хитро улыбнулся я, медленно опуская руки с его талии ниже, на ягодицы, мягко и вполне себе игриво их стискивая.
– Мне приятно видеть твою улыбку, – спокойно поделился он, точно не было в этих словах… собственно, в них, в самом деле, не было ничего особенного, кроме тепла. И это было настолько неожиданно, что я уставился на него во все глаза. – Что такое, Ваше величество? Никогда не слышали приятных слов?
– Я слышал, что поговаривают, будто у меня не дурная задница, но про улыбку ещё ничего не говорили. – Фыркнув, я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как ноет закоченевшее тело. На улице совсем стемнело, никого вокруг видно не было, но лёгкая тоска всё равно вновь коснулась моего плеча. – Они же ничем не отличаются от нас, Аэлирн. Почему всё сошлось к войне и взаимному уничтожению? Неужели нет способа избежать кровопролития? Это же… отвратительно.
– Посмотри на ситуацию с другой стороны, дорогой, – Павший не торопился подниматься – всё так же сидел, расслабленно привалившись спиной к дереву и вытянув ноги. – Если бы на тебя вдруг двинулась армия Тёмных, предлагая перейти под их знамёна, ты бы подчинился? – уловив мою растерянность, он ухмыльнулся. – О том и речь. Ты, конечно, можешь попробовать снести Джинджеру голову и проехать с ней по Империи, утверждая свои права. Как думаешь, сколько из его подданных согласится перейти под твоё правление? – я закусил губу, и он продолжил. – А если ты, положим, попробуешь заключить с ними союз?
– Да здесь же дети! – взорвался я, и его лицо мигом вытянулось, краска отхлынула, словно её сдули. – Здесь абсолютно невинные жители, как в чёртовом Беаторе! Все воины сбежали в Лар-Карвен и сидят там, нашпигованные страхом и дерьмом по самую макушку. Они оставили здесь пушечное мясо!
– Они остановились в прошлый раз, когда разрушали мирные поселения? – холодно поинтересовался он, скептично приподняв бровь.
– Мы не они.
– Именно поэтому тебе вонзят нож в спину снова. – Тон Аэлирна становился всё более ледяным с каждым мгновением, я чувствовал его неодобрение всем существом, и не знал, как ещё донести до него свою мысль. – Льюис, на войне умирают. Тебе пора свыкнуться с этой мыслью. И когда ты сжёг тот городишко Роула, ты не особо переживал о мирных жителях, которые погибли в огне. Так почему сейчас тебя вдруг начало волновать, что с ними станется? – Я промолчал и опустил взгляд, дёрнув головой, как упрямый мальчишка. – Понимаю. Я тоже когда-то хотел ребёнка. В силу моих наклонностей это было непросто. Но мне так хотелось знать, что где-то есть кровь от моей крови, какое-то время эта мысль просто убивала меня изнутри, сжирала заживо. Знаешь, до чего я дошёл? Я прибег к экспериментам. Магия и медицина. С извращённым умом это становится настоящим генератором пыток и способов мучительных смертей. Юноши, столкнувшиеся с подобной проблемой, отдавали мне себя в распоряжение. Многие из них умирали в агонии, в страшных муках, моля меня прекратить начатое. Одному из них удалось выжить, как и ребёнку. Счастье, которое я видел в его глазах было невозможно описать. Но Совет прознал об этом и сжёг все мои наработки с множеством формул. Когда у мальчишки возникли проблемы, я не смог ему помочь, и он просто скончался у меня на руках. Да, ты можешь найти девушку себе по вкусу, оплодотворить её, дождаться рождения малыша, и утопить её, чтобы никому не сболтнула лишнего о ребёнке Короля. Но я знаю, почему ты этого не сделаешь. Не потому что женщины тебя не привлекают, не из жалости к несчастной. Ты просто знаешь, что однажды кровь тебя призовёт. И придётся расплачиваться сполна. Как ты расплачиваешься сейчас за то, что я натворил, как расплачиваюсь я. Если выжившие присягнут тебе на верность после твоей победы, это будет замечательно. Но многие из них затаят обиду. Пожелают мести. Это замкнутый круг.
– Мы не можем уничтожить их. – Я снова качнул головой. – Я не позволю это сделать.
Мужчина негромко хмыкнул, но продолжать спор не стал, затем всё же встал с земли и направился в сторону особняка, я молча последовал за ним, снова натягивая капюшон на голову, чтобы не промокнуть окончательно, вновь начиная дрожать от холода. Аэлирн окинул меня взглядом, точно решал, стоит ли мой уют его задетой гордости и самообладания. Но, качнув головой, он лишь ускорил шаг, уставившись перед собой. Я его не осуждал. «Хороша же у тебя благодарность, – ругнул я себя, плотно заворачиваясь в плащ и стараясь не терять мужа из вида. – Получил тепло и сразу шипеть. Неужели было так трудно промолчать?» В особняке царила полумгла, никто не желал привлекать к заброшенному зданию слишком много внимания преждевременно.
В комнате я долго боролся с мокрой одеждой, что липла к телу, цеплялась, выводила из себя, и процесс, прежде умиротворявший меня освобождением тела, теперь лишь больше злил. К тому моменту, как я продрогший, уставший забрался в постель, Аэлирн уже, похоже, спал, плотно укутавшись одеялом, и я поспешил крепко его обнять одной рукой за талию, прижимая к себе, утыкаясь носом во влажные волосы, упиваясь их запахом. Возможно, мне не стоило столь открыто противиться его словам, возможно, мне вообще не стоило заводить этот несчастный разговор и давать понять, что меня гнетёт на самом деле. Возможно, я был не прав по его мнению и мнению других не менее опытных политиков. Но один мой хороший учитель ясно дал мне понять, что уничтожение не есть путь
Светлого. И теперь, когда проклятие Роула не терзало меня, когда мысли были предельно чисты, я понимал, что сделаю всё возможное, чтобы не позволить своим собратьям и подданным окунуться в океан крови. Даже если они будут визжать и сопротивляться, я этого не допущу.Туман стелился низко, оседал на траве влагой, лип к одежде и лицу. Он был густой, почти что магический, если бы не один немаловажный факт – с утра возле реки Нира всегда было так. А в это время года он почти не проходил, лишь в ветреные или жаркие, сухие дни. Я покинул особняк ещё до рассвета, не желая никого будить, не сообщая о том, куда двигаюсь, а сам направился сторону Беатора, навстречу Велиане. Если бы я успел перехватить её до того, как она устроит массовое уничтожение, мне бы удалось вразумить её, направить по правильному пути. С момента неприятного разговора с Аэлирном возле одинокого дерева Джосмаэла прошло четыре дня, и с тех пор он не сказал мне ни единого слова, я тоже не торопился заводить беседу. Но по ночам он всё равно охотно прижимался к моей груди спиной, и я начинал подозревать, что он совершенно не спит, однако же, не рушил безмолвия, возникшего между нами. Некоторые откровения и тайны должны всегда оставаться внутри тебя, иногда лучше не показывать их даже самому близкому и родному человеку. Сам процесс обнажения сокровенных мыслей причиняет боль, что же говорить о том, чтобы услышать что либо об этом из чужих уст? Когда мы лелеем свои секреты, выпестовываем их бесконечными часами одиночества, они становятся частью нас. Порой, даже чаще всего, это гнойный нарост, почерневший, болящий, отравляющий существование. Вскрывать и прижигать такие раны всегда больно, всегда приносит невыносимую муку. Я знал, что после операции пациенту необходим покой. А так же – уход. Но уход обеспечивает не врач, не тот, кто не так давно отточенными движениями вскрыл нарыв. Иными словами, я понимал, что сейчас Аэлирну нужен не я.
Я думал о том, чтобы пригласить Лаирендила составить мне компанию, но великолепно понимал, что после инцидента с пожаром он не слишком хорошо смотрит в мою сторону. Всем нутром я чувствовал его безмолвное неодобрение, так и кричавшее: «Остерегись, Король, ты на кривой дорожке». За время, проведённое с мужем, я несколько отвык от одиночества, а потому дорога поначалу казалось мне мучительной и тоскливой, но постепенно память, принадлежавшая мальчишке Льюису, который проделал долгий путь до Совета, стала возвращаться ко мне. Я вспомнил, каково это, засыпать возле корней деревьев, с тщательно затушенным костром, просыпаясь от каждого нехарактерного звука, с окоченевшим, замёрзшим телом. Вспомнил, что такое осторожность и предусмотрительность, хотя, я бы не сказал, что юноша, бегущий от Тёмных, был особенно аккуратным. Он не умел заметать следы, не умел скрывать своё присутствие и следить за конём, чтобы не убрёл ночью восвояси в пасть хищного зверя.
Побыть одному, перебирая свои мысли и воспоминания, как дракон из легенд хранит свои сокровища, превосходный способ привести себя в порядок. Даже не так. Это помогает не потерять, не забыть, кто ты есть на самом деле. Находясь в гуще событий, я как-то выпускал из вида, как веду себя, как говорю, о чём думаю. Как правило, я не думал ни о чём, кроме насущных проблем – где пополнить припасы для Светлых, как установить равновесие между Тёмными и Светлыми, как добраться до Джинджера. Что самое забавное, про своего брата во время долгого перехода я даже не вспоминал, у меня и в мыслях не было, что мне стоит развернуться и броситься в Лар-Карвен, пока меня не остановили, чтобы окончить войну единственным ударом. Более того, в те мгновения это показалось бы мне дикостью. Получи такую власть в свои руки, Светлые бы мгновенно решили отомстить и выбить Тёмных со своих территорий, загнать их в такие глубокие норы, где даже червям будет некомфортно жить. Это было дикостью. Это было неправильно. Это было безумием.
И я был в самом эпицентре, в сердце этого сумасшествия, пытаясь удержать мир от краха. Но тогда я об этом ещё не знал. Впрочем, зверь, дремавший внутри меня, всё чаще пробуждался, предчувствуя беду. Сложнее всего было в долине Хэрэргат. Я не мог позволить себе сон, не мог остановиться ни на мгновение – неупокоенные души не приближались ко мне, пока я был в движении, пока я бодрствовал, но стоило мне хотя бы допустить мысль об отдыхе, как они начинали кружить вокруг, точно хищники, предчувствуя пирушку. Там я распрощался со своим конём, и продолжил путь уже на четырёх лапах, хотя валился от усталости, а припасы мои подходили к концу – здесь ни росли ни ягоды, ни грибы. По крайней мере те, что можно есть без опаски. Словом, когда на середине пути к Лесам рассвета я встретился с Велианой, что вела армию, вид у меня был тот ещё – шерсть свалялась, лапы дрожали от усталости, а сам я мало что соображал. Они сделали привал, я вяло пожевал сырое мясо, украденное у поваров, а затем задремал у первого же костра, невероятно развеселив компанию дроу. Но, надо отдать им должное, попыток дёргать меня за усы, хвост, уши или будить они не предпринимали.
Когда следующим днём я смог, наконец, принять привычный человеческий облик и получил одежду, мы с Велианой долго и муторно беседовали в ставке командования. Здесь так же были её подчинённые. Генерал Линиир Фреана, высокая дроу с коротко стрижеными волосами, по большей части молчала, выслушивая мои долгие и муторные, немного спутанные после долгого одиночества, объяснения. Капитан Алькорэйн Маэр показался мне весьма забавным малым, хотя в его алых глазах то и дело плясали искорки ничем неприкрытого безумия. Мужчина-дроу без титула, назвавший лишь своё родовое имя, Годвир, задавал мне больше всего вопросов. Было видно, что Джинджера он, безусловно, недолюбливает, однако же, и мне доверять не спешит. Велиана смотрела на меня с молчаливым неодобрением, но не начинала ругаться, решив дослушать меня до конца. Как я понял, она вообще была не слишком вспыльчивой или эмоциональной, зато разумности в ней хватило бы на всех моих Советников вместе взятых.