Камаэль

– 387 год шестой династии Мерт? – тихо прошептал он одними губами и покачнулся, но тут же с пугающей ясностью разума впился взглядом в талмуды. – Так вот, что.

Схватив несколько темно-алых томов, мужчина сложил их на одноногом круглом столике и легким движением холеных пальцев притянул к себе кресло с высокой спинкой. Зашелестели ветхие страницы, Павший принялся нашептывать и бубнить себе под нос слова на языке дроу – диалекте светлоэльфийского языка, более грубом и зычном, совершенно не ласкающим слух. Морщинка прочертила тонкую полоску на высоком лбу, посверкивающим капельками испарины. Дышать ему было трудно, а на плаще вновь начали проступать алые отпечатки-отражения полученных в бою ран. Мерно тикали напольные часы, с ними переплетался шепот Аэлирна, шорох страниц, далекий отзвук капающей воды, приглушенные, почти призрачные крики боли и мольбы о помощи. Равномерные, едва не автоматические, они лишь усугубляли и так давящую на психику тишину, точно китайская пытка. Приложив ладонь к губам, Аэлирн глухо закашлял, закрыл глаза, слезящиеся от испарений серебра, от пыли, что слетала в его сторону со страниц книги. Но безумец упорствовал. Крик стал громче, мужчина дернулся и поднял голову, повел ладонью, и двери библиотеки и архива в одном с мерзким скрипом захлопнулись. Если бы не глубокая ночь, смотрящая в окна замка черными глазами, здесь бы уже была дюжина Темных, готовых защищать свои тайны до последнего вздоха. Даже если они ничего о них не знали. Еще сто двадцать долгих щелчков секундной стрелки, восемьдесят разбившихся капель воды и столько же криков, и Аэлирн вновь уткнулся взглядом в витиеватые строки, провожая их пальцами, взглядом и едва слышным шепотом, шевелением бледных губ. С каждым щелчком, каждой каплей, мольбой о прощении, перелистнутой страницей, приближался рассвет, а Павший слабел и то и дело потряхивал головой, отгоняя что-то прочь. Возможно, кого-то, кто пытался ему сопротивляться, загнать обратно вглубь сознания и тела, чтобы перестал делать свои «темные делишки». Одна книга отлетела прочь, Аэлирн принялся за другую, то и дело тяжко кашляя, хмурясь. Несколько раз он явно был на грани того, что бы вывернуться наизнанку. Первые лучи солнца пробрались в пыльные окна, поцеловали пол, стеллажи и только тогда, когда коснулись босых ступней Аэлирна, он дрогнул, встрепенулся, отложил книгу и, неловко ступая, направился прочь из башни, глухо кашляя в рукав плаща.

Темнота окутывала нас медленно, назло рассветным лучам, назло солнцу и всем суткам. Как окутывал глубокий, до боли знакомый голос.

– Ты прекрасна, моя госпожа. Ты себе даже не представляешь, насколько. В тебе кроется то, что никому из нас не понять и не осмыслить, не подчинить себе, – ядовито и сладко говорил мужчина, так интимно-близко, что судорогой сводило скулы. – Твоя непокорная и великая душа, такая необъятная и гордая, что даже король может позавидовать.

– Перестань ты. Мы, оборотни и Светлые в целом, не терпим гордыню и непокорность, не служим себе. Наша цель – мир наших народов, спокойствие и процветание. Вам, Темным и жадным до власти, этого не понять. Но я лелею надежду, что когда-нибудь мы вновь будем вместе, как говорил великий Куарт.

– Куарт стар и ничего более не смыслит в истинном мире, моя дорогая. Вот увидишь, даже он склонится перед нашими с тобой детьми и их потомками – не будет никого прекраснее и сильнее. Представь себе смешение наших династий, моей чистой крови и твоей прекрасной души. Я клянусь тебе в вечной верности и защите – даже там, за пределами жизни, за пределами нашего сознания, я буду хранить тебя, моя любовь.

– И я люблю тебя, Кристофер.

Сквозь мрак просачивались очертания дверей, коридоров, мрачных тяжелых арок и переплетений паутин. Аэлирн подрагивал от ярости, прислонившись взмокшим лбом к стене. Приоткрытая дверь очерчивалась золотистой, нежной пляской свечей, из комнаты доносились тихие голоса.

– Ты ничего не понимаешь, старик. Думаешь, я не знаю о ней ничего? О, нет, это ты даже не подозреваешь, какую силу и мощь нам принесет этот брак! Только подумай – война, и твой наследник берет в жены светлую оборотниху. Они не посмеют на нас напасть после этого и сложат оружие. Месяц, другой, и мы будем готовы для новой атаки. Помнишь, что она сотворила? Помнишь, как забрала жизни сотни лучших воинов твоей армии? Знаешь, в чем ее секрет?

– Не говори мне об этом, сын мой. Не произноси вслух это мерзкое слово – навлечешь проклятье на весь наш благородный род, – ответил второй мужчина слабым, тихим голосом. – Вот увидишь, Кристофер – добром это не кончится, а эта война и так ослабила нас до позорного состояния, да еще и моя болезнь…

– Ты хочешь до конца жизни пресмыкаться перед этими сопляками, старый идиот?! Хочешь окончить свою жизнь без лучших кровавых вин и дровских женщин? Собираешься отдавать наших молодых, сильных вампиров этим ублюдкам, чтобы они бесконечно плодились и портили нашу чистую кровь? Если так, я оторву тебе голову прямо сейчас.

– Глупости говоришь и пытаешься играть с огнем. Я все еще твой отец и император. Павший никогда не подчинится тебе только из-за того, что ты заключил брак с его сосудом. Эти твари себе на уме – убьют и не заметят. Особенно этот. Аэлирн Белого ветра, развороши упырь его могилу, знает все вампирские тайны, умен так, как и тебе не снилось. Он старый эльф, хитрый, озлобленный, вернувшийся с того света ради одной мести. Он собственными руками уничтожил клан моего брата, Эмиэля Омбрэ, выпил его кровь. Он и до того был сущим дьяволом, а после так и вовсе с катушек съехал. И никто не говорил, что твоя любезная еще не померла его стараниями, а он – не просек, в чем твоя задумка.

– К черту тактику и стратегию, отец. Я желаю эту мощь и заполучу любыми силами, слышишь? Есть множество книг, описывающих ритуал извлечения Павшего. Сперва я женюсь на ней, получу наследников, а затем – рассеку ей горло эльфийской Саиль. Мне нужна сила Павшего, ясно тебе?!

– Что ж, поступай, как знаешь. Но твою смерть я оплакивать не буду.

Павший отпрянул от стены и бесшумней кота ринулся прочь по коридорам, будто за ним гналась стая адских псов. Но лишь мгла окутывала его со всех сторон, пока он не замер у высоких, изящных дверей, оплетенных шипастыми стеблями роз.

– Ты ведь будешь моей женой? Будешь? – сквозь мрак доносится до меня уже такой знакомый и ненавистный голос, который так и хотелось прервать, выдрать трахею, перегрызть глотку, отрубить голову, лишь бы это существо не смело сказать и слова больше своими гнилыми устами. – Я всё для тебя сделаю, милая. Проси о чём хочешь, и я сверну горы – только скажи мне.

– Не говори чепухи, Кристофер, – смущение и радость сквозят в дрожащем голосе, тоже до дрожи знакомом, но я никак не мог вспомнить, кому же он принадлежит, – ты же знаешь, что я счастлива только от того, что ты рядом со мной, как сейчас, как был всё это время. Но сейчас война, сейчас не до таких вещей, хоть я и люблю тебя до безумия.

– Война – самое то время, чтобы выйти замуж, жениться, потому что никто не гарантирует того, что ты переживёшь этот ад, что ты сможешь потом кого-то полюбить и принять к себе так близко, как никого другого, ближе друзей, ближе тех, кто защищал твою спину во время кровопролитных боёв. И я прошу тебя сейчас, на коленях, позволь до конца моих дней оберегать тебя, быть отцом твоих детей и тем, кто будет любить тебя, как никого другого.

Павший метался, пытался вырваться и сказать своё слово, но разве убедишь влюблённую женщину, разве можно прояснить её затуманенный взгляд, когда она смотрит на мужчину, спасшего её жизнь, оберегавшего от других мужчин, имеющих не самые благородные (и совершенно ничем не прикрытые!) намерения? И тихое согласие обожгло даже моё сознание нестерпимой болью, пониманием того, что с этого момента «началось». Что именно с этого момента моя судьба была предрешена другими существами, руководствуясь совершенно разными вещами. Один хотел заполучить того, кто сейчас приоткрывал мне тайны прошлого, а второй мечтал о семье и любви. И я медленно начинал понимать, что, возможно, ни у того, ни у другого ничего не получилось, хотя бы потому, что Аэлирн рядом со мной, а я сам есть. Возможно, я именно тот ребёнок, о котором говорил принц Тёмных, именно тот, перед которым должен склониться Куарт? Нет, нет, пусть всё вернётся на круги своя, не хочу больше видеть это, слышать, ощущать! Но Аэлирн меня не слушал или делал вид, что не слышал, продолжал вливать в моё сознание яд своих воспоминаний.

Когда тьма разошлась в стороны, я не мог собраться с мыслями, ничего не мог толком уловить. Кругом пылало пламя, ревело и хохотало под рушащимися домами и деревьями, поглощало чужие крики. На мостовой, потрескавшейся от жара, тут и там, то вплотную друг к другу, то на небольшом расстоянии, корчились в агонии израненные тела. Некогда наверняка белоснежная кожа прекрасных эльфов, изнеженная и мягкая, давно покраснела от нестерпимого жара, растрескалась и полопалась, точно переспевший фарфор в доменной печи. Крики доносились отовсюду, впивались в грудь копьями и стрелами, не давали продохнуть от страха и боли. Запёкшаяся кровь прилипла к булыжникам, содранные в агонии ногти то тут, то там мелькали в клочках земли или чужой коже. Смрад. Запах горелой плоти и ткани, запах крови. Будто всё вокруг сделано из киновари, будто всё вокруг сделано из рубинов и гранатов, и полыхает, полыхает, полыхает. Аэлирн двигался меж телами легко и непринуждённо, точно шёл по самой обычной улице, а не по трупам, не по ещё живым, но умирающим людям. И лицо его было страшным, довольным, холодным, жёстким, разгоняло холод по телу, откидывало прочь жар, которым пытался охватить меня адский пламень. Но он боялся Павшего, почтительно кланялся и лишь за его спиной вновь накидывался на эльфов и оборотней, на прочих Светлых, пожирая, уничтожая. А мой хранитель, о котором складывали столько жутких легенд, надвигался на особняк, стоящий на самой окраине. Только на него ещё не перекинулось пламя, только он остался нетронутым, но это было вопросом времени и, как я мог понять, тех, кто окажется внутри – их решения, их действия. И я подспудно знал, что увижу там, кого идёт навестить тот, кто восстал из мёртвых, кто прорвался в этот мир через все замки и запреты, кто сломал их, будто покрытые ржавчиной засовы. Мужчина не стучался, не ломал дверь, не сжигал её – она распахнулась сама, будто по собственному желанию, приглашая в приятную полутьму и прохладу коридоров и комнат, предлагая укрытие от адского полыми, что царствовало на улицах эльфийского городка. Слышались испуганные крики, плач ребёнка и женские всхлипы. Но и это не останавливало Аэлирна, добравшегося до желанного. Плащ его был испачкан золой и ржавчиной крови, местами – порван, а волосы медленно, но отчётливо темнели, будто седина отступала прочь, седина, которой никогда не было.

– Прошу тебя, уходи! Оставь мою семью в покое, – с надрывом, устало и, кажется, чуточку испуганно говорит мужчина, возникая в дверном проёме уже где-то на втором этаже особняка. – Они тебе ничего не сделали.

– Верно, – почти нежно улыбается Павший, касаясь бледной ладонью впалой щеки некогда любимого создания, проходясь по ней ногтями и оставляя розоватые полоски, – не сделали. Они мне не нужны. Но ты, ты, Дерек, не выживешь сегодня.

– Я убил тебя уже один раз. И убью во второй, – вспыхивает от злости мужчина и отпихивает от себя холёную руку. – А если понадобится – в третий.

Надрывный смех Аэлирна точно кнутом ударил по мужчине, по мне самому, пронзив тоской и полным отчаянием, сияющим от гнева и ужаса. Эхо подхватило клёкот и разнесло по дому, притихшему и замеревшему, заглянув в самые отдалённые и недоступные его уголки. Грохнула внизу входная дверь, и покой, шаткий, валкий, покачнулся под топотом десятков ног, под злобными криками, похожими на разъярённый лай гончих собак, которые взял след дикого зверя. Но этот зверь, это чудовище из глубин тьмы, не торопилось убегать и прятаться в нору, пещеру, гнездо – оставалось на месте, величественное и спокойное, хранящее на лице насмешливо-прекрасную улыбку, одним своим изгибом уничижающую всех вокруг, сравнивающую с землёй и ниже. Нельзя было напугать Павшего бранными криками и руганью, топаньем и целой армией. Точно божество он сиял праведным гневом, спокойным и мягким, но готовым в любое мгновение сорваться с цепи и обрушить свой огонь на весь мир, сжечь его до тла и дальше, до полного исчезновения, чтобы затем, из плодородной земли, вырастить новый мир, свой. Именно поэтому, когда Тёмные и Светлые, собравшись с последними силами, истощёнными войной и, видимо, сглаживаниями последствий визитов Павшего, ввалились на второй этаж и кинулись на бывшего эльфа, мне показалось, что сама материя содрогнулась от яростного, протяжного и прекрасного крика. Пламя охватило его, обступило со всех сторон, жадно и легко пожирая стрелы и магические вспышки. И мне казалось, будто я вижу в раскалённом добела огне не больше не меньше – феникса, который вот-вот раскроет свои крылья, возродится окончательно и уже ничто не сможет навредить чудесному созданию. Движения его рук, плавные, текучие, притягивали взгляд, завораживали, околдовывали, как и его голос, подёрнувшийся пеленой ярости и, кажется, досады. Именно досаду я разглядел в сапфировых глазах, когда пламя охватывало коридоры и лестницу, спешно удирающую «подмогу», Дерека.