Камуфлет

– Когда уехали?

– В четверг, понятно же!

– Почему не прибыли на премьерную партию в «Лебедином»?

Николя Тальма растерялся: то ли он стал так популярен, то ли полиция следит за каждым его шагом.

– Это вас не касается… – не очень уверенно заявил он.

– Полиции все касается. Даже когда баритон сфальшивит.

– Ну хорошо, я поссорился с моим… другом. Мы накричали, наговорили много лишнего, я собрал вещи и уехал на первом отходившем поезде. Пожертвовал премьерой, представьте. Я не мог больше оставаться в этом городе.

– Зачем вернулись?

– Вам не понять тоску израненного сердца… Я отправил телеграмму и ждал, что меня встретят с цветами… А он…

– Князя Одоленского вчера утром нашли в своей постели. Убитым.

– Что?!! – только и выговорил балерун. Затем случилась истерика, да такая, что Железный Ротмистр был вынужден наливать безутешному Николя стакан воды.

Придя в себя, Иван Рябов сделал официальное заявление, что ожидал подобного и боялся. А все потому, что у князя появился новый любовник, которого Одоленский всячески скрывал.

Исповедь прорвалась бурным потоком. Роман Тальма с князем длился уже девять месяцев, Иван отдавал всего себя любимому и даже научился фотографировать, чтобы запечатлевать своего героя в минуты спортивных достижений. Но недавно в князе случилась перемена. Одоленский говорил непонятные слова о первородстве крови, а однажды напугал, заявив, что скоро ему будет подвластно все, и он устроит Ивана первым танцором всея России. Рябова стала терзать ревность, он принялся следить за другом. И выследил! В четверг видел их на даче – мерзкий смазливый мальчишка, ничего особенного. В тот же вечер Павел отказался объясниться, они страшно поссорились. Дальнейшее известно.

Услышав такое признание, Мечислав Николаевич вдруг осознал: ему не хватает, чтобы сейчас начальник отдал приказ, который надо выполнять. Потому что ротмистр искренно не знал, что делать дальше.

Потеряв душевное спокойствие, Джуранский действовал как умел. В отместку всему театру и просто на всякий случай отправил балерунчика в камеру.

8 августа, около четырех, +23 °C.

Дом на Малой Подьяческой улице

Арест, хоть и домашний, на пользу молодому организму не идет. Антонина в гневе чуть было не вырвала дверь, но, увидев самого Ванзарова, быстро присмирела, отступила под защиту вешалки и боязливо заявила, поправив очки:

– Я больше не шпионила, меня из дома не выпускают… И вообще, я посмотрела свод законов. Нет такой статьи, чтобы меня арестовать…

– Нет, так будет! – заявил Ванзаров. – Ладно, Антонина Ильинична, кто профлое помянет, тому первый кнут. Вы проявили излифнее любопытство, ну и я перестарался, предлагаю мир.

Сам «великий сыщик» протянул руку. Антонина пожаловала чиновника сыскной полиции ручкой для поцелуя, вероятно, забыв модный догмат о равноправии полов.

– Господа, что мы все в прихожей, прошу в комнаты! – церемонно провозгласил Николай Карлович, а сам отправился на кухню.

Городское жилье Берсов выглядело гнездышком, лишенным женского деспотизма. Вещи находились там, где им удобно, а не правильно, повсюду лежали стопки книг. Разные приятные мелочи быта, как то: бинокль, трости, портфель, расчески, чучело птички и даже велосипедное колесо, располагались там, куда рука положила. Любая дама сочла бы сей «пейзаж» ужасающим, но хозяева находили в нем уют. А вот портьер с роскошными хризантемами не наблюдалось вовсе. Это Родион Георгиевич краем зрения проверил.

Главное место в квартире занимали книжные шкафы. На стенах в изобилии красовались репродукции и гравюры, в основном на исторические сюжеты. На самом видном месте пылились довольно приличные копии полотен Антуана Гро из жизни корсиканца: «Бонапарт на Аркольском мосту» и «Наполеон в битве при Эйлау».

– Брат привез из Парижа! – с тихой гордостью объяснила Антонина. – Говорит, денег заплатил кучу.

– Почитает Бонапарта? – заинтересовался Родион Георгиевич.

– Он нет, а вот я обожаю.

– Что же в нем привлекает?

– Своим умом поднялся из пыли и творил историю! Я бы так не смогла… Остается только поклоняться…

– Ниша, не морочь голову Родиону Георгиевичу! – Николай Карлович держал поднос с графинчиком настойки и тремя сортами холодной закуски. – Ну-с, прошу к столу… вернее, столику.

Внимание привлек фотографический портрет в дорогой рамке: полноватый усатый мужчина, на вид не старше тридцати, такого строго правильного вида, какой бывает у инженеров путей сообщения. Заметив интерес гостя, Николай Карлович с умилением признался, что это и есть обожаемый племянник Антоша, то есть Антон Ильич.

– Чья коллекция оружия? – спросил Ванзаров, подходя к персидскому коврику, завешанному колющими и режущими орудиями.

– Досталась от брата моего Илюшеньки. – Николай Карлович вздохнул. – Родители Антона и Антониночки покинули нас десять лет назад, с тех пор племянники находятся под моим опекунством. Коллекция – это, так сказать, наследство неприкосновенно сберегаемое… Кстати, здесь есть уникальные экземпляры. Вот, обратите внимание: японский меч мастера Хаттори Ханзо. Представьте, он…

Коллежский советник вежливо оборвал предание клана Берсов и просил рассказать о Петре Ленском.

Отведав холодной миноги, Антонина Ильинична открыла новые подробности.

Петя Ленский появился на даче в начале июня. Привез его князь и представил как своего доброго знакомого. Юноша оказался хорошо образован, начитан, с ним было интересно беседовать. Петр стал часто заезжать к Берсам, живя в соседнем дачном поселке. Он мало рассказывал о своей жизни, правда, упомянул, что учился в Александровском лицее и бывал в Париже. Но общих знакомых по Франции у него с Антоном не нашлось. Вот, собственно, и все.

– Петр проявил к вам интерес? – уточнил Ванзаров.

Антонина нерешительно глянула на дядю, Николай Карлович кивнул одобрительно, и она призналась:

– Поначалу я думала, что Петя заинтересовался мной… Но вскоре поняла, что его интересует брат…

– Чем ответил Антон Ильич?

Передовая девушка в смущении тронула переносицу очков:

– Он твердо заявил, что не разделяет идей однополой любви. Антон стал избегать Петра и очень редко приезжал на дачу, все сидел в городе.