Ковчег XXI

Выпадет каждому время негромких речей,

ладно журчат они, словно тихоня ручей.

Так вот воркуют безумные голуби между собой

или толкует о чем-то песчаному пляжу прибой.

Мягкое ластится слово, как беличий мех,

медленными поцелуями давится смех.

Это мгновение вдоха и страсти становится вдруг

целой эпохой коротких свиданий и долгих разлук.

Эрой-изгоем с клюкой и холщовой сумой.

И ледниковой окрестностью жизни самой.

Весенний дождь

Весенний дождь не морок вам осенний, тоску и скуку

сеющий с утра.

Ликует

май – счастливая пора коротких гроз и сладких

потрясений.

Насупит брови небо грозовое – ни ночи в нем не выискать,

ни дня.

Но вдруг живое все и неживое, зажмурившись, отпрянет

от огня.

И тут с небес обрушится, непрошен, потоп, – не укротит его

никто.

Просыплется немеряно горошин сквозь частое, густое

решето.

Еще веселый плут по луже лупит и лопаются шумно

пузыри,

но гром уймется, нехотя отступит и запад распахнется для

зари.

И зрением, и слухом, и нутром улавливаю вечности

движенье.

Весна ведет огонь на пораженье, и вздрагивает эхо

под ребром.

Сирень цветет

Весны и лунной одури слияние. Как будто кровь отхлынет

от лица,

сойдет с небес лиловое сияние на ветки, наши веки и

сердца.

Не легок на подъем теперь, с годами я

(налог на прегрешения таков).

Но вновь затеет май свои гадания сиреневою массой

лепестков.

Не все приметы верные сбываются: ромашки лгут и

тешится таро.

Но куст зацвел – дыхание сбивается, проснулся бес

и просится в ребро.

Парад

Гремит оркестр, и май проходит маршем, как эти кучевые

облака.

Мы щуримся, ему вдогонку машем, пока приподнимается

рука.

Небрит, обрюзг, одет не по погоде, стою на возвышенье

в аккурат.

И кажется: то жизнь моя проходит – ни денег, ни бряцания

наград.

Беснуется лохматый барабанщик, ударник музыкального

труда.

И движется соцветие рубашек: парадный шаг печатают

года.

Звездочеты

Мицар мерцал, и маячил Алголь. Трое лакали впотьмах

алкоголь.

В сучьях антенн изнывала Венера. Встала Луна, поиграла

на нервах

и за ближайшую тучку зашла: видно, смутилась.

Такие дела.

Темные речи вели тополя. За день устав, отдыхала земля.

Трое сидели на детской площадке – там, где качели

скрипучие шатки.

Словно сквозь мутное вея стекло, звездное небо над ними

текло.

Двор отошел, опустел до утра. Лишь у троих

ни кола ни двора.

Время лихое вертелось лисою, втюхало водку с дурной

колбасою.

…Только и дел им, что Вегу стеречь, пить и вникать

в тополиную речь.

Я не знаю

Я не знаю, на каком ты языке думаешь, читаешь, говоришь.

Соки пьешь, вино испанское, саке. Едешь в Кострому или

Париж.

Над тобою нависают небеса. От безумия спасают чудеса.

Солнце изо всех стволов палит, и земля тебе вослед пылит.

Я не ведаю, кто враг, а кто кумир, покоряешь Пляс Пигаль

или Памир,

только точно знаю: над тобой неба зонт открылся голубой.

Летний зной идет по городу в гурьбе, в легкие одежды

облачась.

Кто-то влажный сохнет по тебе. Но об этом не сегодня.

Не сейчас.

Лучше мы о том, что день стоит, как настой горячих трав

и

облаков.

А еще – что жизнь как раз и состоит из таких вот

разных пустяков.

Пикник

Скакать, как мальчишка, по лугу лететь босиком,

пиная мячишко и пульс ощущая виском.

Бежать, задыхаясь, и небу нести эту весть —

о том, что уха есть и нам ее дымную есть.

Босыми ногами траву молодую ласкать.

И в шуме и гаме кукушку-считалку искать.

И знать, зарекаясь от СПИДа, тюрьмы и сумы,

о том, что река есть и, каюсь, что есть еще мы.

Что в мире наживы бесплатно текут облака.

И мы еще живы, пока не унять поплавка.

Велосипед

По пыльной ли тропе, густой траве ли,

на славу дребезжа, катился велик.

Была чрезмерно узкою тропа ли,

в пыли тугие шины ль утопали, —

бежал велосипед неторопливо

и выглядел до чертиков счастливо.

Педали те прокручивались гордо.

Горланилось во все ребячье горло.

Пружинили слова до небосвода.

Стояла превосходная погода.

Лето

Повеяло июнем – и качнулся, слегка тряхнул короной

василек.

И я прозрел, а может быть, очнулся, как чуткий

встрепенулся мотылек.

И видно стало тут как на ладони, да так, что закружилась

голова.

И небо все синее, все бездонней, и солнцем избалована

трава,

и пух белесый вдоль обочин стелется, и немо проплывают

облака.

И счастья перламутровое тельце слетает с долговязого

цветка.

День июньский

Взгляду – высь, дорогу – каблукам, день июньский светел и

лукав.

Птица потянулась к облакам, каплю посадила на рукав.

Господи, какие тут дела – побоку возню и ремесло.

Время закусило удила, бешено куда-то понесло.

Толку что ли горе горевать, лаптем щи хлебать из лебеды?

Скоро абрикосы воровать, обносить вишневые сады.

Будет память бережно хранить, будто ей вручили на века,

мотылька, и трепетную нить, и скольженье крохи-паука.

Букет

Букет особенный найду, где розы хороши.

Отдам торговке на ходу последние гроши

И те цветы преподнеся, слова произнесу.

В них будет правда, но не вся, которую несу.

Она останется во мне – таиться и терзать.

И ни всерьез и ни во сне об этом не сказать.

Я не отвечу на вопрос один и на двоих…

Но разве трепет этих роз нежнее губ твоих?

Тебе открыться не смогу, не жди, не хмурь бровей.

И лишь навеки сберегу я в памяти своей —

не для расспросов и анкет и красного словца —

разлукой пахнущий букет у твоего лица.

В ред. 2011

Жажда

По неудобьям и на зное дорога долгая легла.

Чужое пекло, наносное, из африканского угла.

Жарище нет конца и края, земля тверда – не угрызем.

И с нами вместе умирая, дождями бредит бурозем.

Бежать. Идти. Потом ползти. Терять сознание от жажды.

И не упасть в конце пути. Такое выдержит не каждый.

Губами к лужице припасть, изображающей копытце,

и всласть, и досыта напиться, перемениться и пропасть.

Яблоко