Кровавые сны

— Я забираю этот кусок железа и благодарю от имени Святого Официума за неоценимую помощь, — с достоинством произнес Кунц Гакке. — Когда настоящий преступник будет пойман, то я еще раз поблагодарю тебя, мой друг, от лица правосудия и закона.

— Собственно, за этим я и нашел вас, — широко улыбнулся Симон Стевин. — Надеюсь, вы, не откладывая, распорядитесь выпустить несчастного парнишку.

— А почему ты сам не поставил в известность о находке магистрат?

— Я это сделал на следующий день после того, как доктор передал мне этот кусок железа, — купец встал, слуга поднялся вслед за ним.

— И что же?

— Биверманс сказал, что на место Доминика Флипкенса должен сесть настоящий злодей, или по-прежнему считать убийцей будут парня. Надеюсь, что его, по крайней мере, больше не пытают. Тем более что он уже признался во всем в первый же день после ареста.

— Вот как? — удивился Кунц. — Его мать ничего мне об этом не сказала.

— Возможно, вы не согласились бы взяться за дело, зная об этом, — предположил Симон, водружая на голову шляпу с твердой тульей из черного атласа. — Честь имею, мэтр Гакке. Теперь судьба этого дела в ваших надежных руках.

Когда купец покинул их общество, Кунц вернул бесценную улику в замшевый мешочек, спрятал в карман, и, подняв глаза, встретился взглядом с фамильяром.

— Хочешь спросить что-нибудь?

— Надеялся, ты расскажешь мне об этом человеке, — молвил Отто негромко. — Виданое ли дело, чтобы инквизитор был столь доброжелателен к еретику.

Фамильяр понял, что нарушил субординацию, и последние слова произнес шутливым тоном. Но было поздно — Кунц резко ухватил его рукой в перчатке за ворот, а второй рукой дважды с оттяжкой ударил по щекам. На белой коже фамильяра сразу же выступила краснота, видимая даже в неярком свете свечей, укрепленных в настенных канделябрах из оленьих рогов.

— Простите, святой отец, — потупился Отто. Вся его бравада и нахальство мигом улетучились.

— Хороший мальчик, — прокаркал Кунц. — Опусти руки вниз.

И он еще дважды хлестнул Отто по щекам, потом немного подумал и отпустил воротник фамильяра.

— Знал бы ты, сын мой, как в доминиканском монастыре отроки познают слова Спасителя про левую и правую щеки, — Кунц вновь опустился за стол, презрительно рассматривая своего подчиненного. — В детстве очень больно получать удары ни за что.

Они посидели некоторое время в молчании. У противоположной стены харчевни подвыпившая компания затянула песню о неверной жене, которую любили мельник, пекарь, кузнец и рыцарь в то время, когда законный муж ее, рыбак, отправился в море.

— Расскажи нашему фамильяру, как ты растягивал Симона Стевина, — сказал инквизитор палачу. Тот, весь вечер молчавший, едва не расплескал кружку пива, поднесенную к губам.

— И ничего не растягивал, ваша милость, — торопливо сказал палач. — Только закрепить успел. Отец Бертрам, упокой господи его душу, не позволил.

— Слышал, Отто, — со злостью сказал Кунц, — брат Бертрам сказал мне, что преследовать такого человека, как Стевин, означает вызывать гнев Господень. Понимаешь, ничтожество? Нет?

— Нет, святой отец, — Отто так и не поднял глаза, — объясните, и я пойму.

— Разум таких людей как Симон Стевин, — уже спокойнее сказал Кунц, видя покорность фамильяра, — это милость Божья. Вот есть я, инквизитор недостойный, есть он, — кивок на палача, — есть ты, насильник, убийца и алчный пузырь. А есть, точнее, был, Эразм из Роттердама, Леонардо да Винчи, Карл Клузиус. По сравнению с ними мы, как простецы по сравнению с нами самими, и Симон Стевин — один из таких, одаренных божьей милостью. Теперь дошло до тебя?

— Да, ваша милость.

— На него, как обычно бывает, донесли. Сколько доносов поступает на состоятельных торговцев, ты даже представить пока не можешь. Воистину, зависть и злоба правят людьми. Доносчик рассчитывал получить свои десять процентов от имущества Стевина, как было прописано в королевском эдикте. Мы нашли при обыске у него десяток произведений из «Индекса», [47] — продолжил инквизитор. — Этого, даже если бы он отрекся от ереси, хватило на передачу светским властям. [48] Я мог изломать его и уничтожить одним своим словом. Но Бертрам Рош сказал, что более не станет считать меня своим братом и покинет трибунал, если я не отпущу Симона Стевина.

47

Index Librorum Prohibitorum — список запрещенных Римской церковью книг.

48

Передача в руки светских властей означала смертную казнь. Сама инквизиция не умерщвляла никого, ее задачей было расследовать духовное преступление и вынести приговор, который приводился в исполнение светской властью.

— Ваша милость, эта женщина, — сказал палач, когда инквизитор замолк. От стола с певунами донеслись заключительные строки песни, равнявшей размеры селедок, вытащенных из моря мужем, с размерами орудий, удовлетворявших жену. Рыцарское копье в размерах не уступало самой крупной сельди. Все мужчины Нижних Земель знали эту похабную песенку, и Кунц усмехнулся, видя, что госпожа Флипкенс весьма недовольно поглядывает на поющих, пробираясь, сопровождаемая двумя слугами, в направлении их стола.

— Убирайтесь, — приказал Кунц подчиненным. Достал из кармана замшевый мешочек с уликой, передал ее палачу. — Завтра с рассветом отнесете это в кузницу, пусть там сделают пять штук точно таких же. Неотличимых. Понятно задание?

— Добрый вечер, — улыбнулся Кунц, вставая навстречу женщине. — Здесь несколько шумно.

— «Благородный олень» — лучшее заведение в городе, святой отец, — улыбнулась Эрика Флипкенс. — Но в такое время здесь, бывает, кричат и поют излишне громко.

— Так не стоит ли нам переместиться в другое место, где никто не потревожит наше уединение? — Кунц проводил взглядом подчиненных, которые как раз исчезли в проеме входной двери. Перевел взгляд на женщину, которая в молодости, он мог биться об заклад, представляла собой украшение Брюгге, и до сих пор сохранила немало из былой прелести.

— Я была бы польщена, если бы вы приняли мое приглашение, — на щеках тридцатипятилетней Эрики появились чудесные ямочки, глаза живо стрельнули в инквизитора и тут же потупились в тени длинных ресниц.

И как это в Антверпене я еще думал над тем, хороша ли она, удивлялся Кунц, следуя за Эрикой Флипкенс в сопровождении слуг. И вправду, путешествие есть лучшее средство для преодоления скорбей и благостной перемены духа.

Глава XXIV,

в которой приключения друзей продолжаются, и они слышат странное пророчество, а инквизитор Гакке готовится к разоблачению оборотня.

Леопарды не любят подолгу преследовать добычу. Обычно они сторожат в засаде, а добыча сама, ни о чем не подозревая, приближается к хищнику, пока до него не останется один или два прыжка. Феликсу в Темном облике пришлось отказаться от собственного стиля охоты, пока он старался не отстать от шляхтича, пребывавшего в Темном облике кабана, одного из гостей, собранных Янушем, князем Заславским, за своим столом. Габри наверняка бы развеселился, узнав, что читал вергилиевскую «Энеиду» свинье, думал Феликс, бесшумно следуя за кабаном. Не самый точный литературный выбор. «Метаморфозы» Овидия, или петрониевский «Сатирикон», повествующие о таких существах, были бы куда уместнее. Возможно, некоторые метаморфы даже воздержались бы от спячки за гостеприимным столом, при условии понимания латыни, разумеется, чтобы послушать про самих себя.