Кровавые сны

Впрочем, рассчитывать на то, что многие в этих краях знают латынь, не приходилось. Через некоторое время кабан выбежал к целому лесному лагерю, в котором горели два довольно ярких костра. И уже не зверь это был, а массивный голый мужчина с бритой налысо головой. Видимо, его тут хорошо знали — во всяком случае, часовые стали довольно громко перешучиваться с гостем, кто-то выдернул из-под одного из спящих попону, кинул ее метаморфу — прикрыться. Феликс, затаившийся в кустах у странного лагеря, в котором привечали оборотней, старался разобрать слова, звучащие у костра. К сожалению, местная речь была весьма далека от говора московитов, а уж прочие ведомые ван Бролину языки вообще не имели с ней общего.

С пятого через десятое, но кое-как Феликс догадался, что прячущийся в лесу казацкий отряд (местные выговаривали это слово через «о», «кОзацький») рассчитывает примкнуть к войску, собираемому князем Заславским для предстоящего похода. Куда выдвигался князь и против кого, Феликса не слишком волновало, да это и не обсуждалось в разговоре у костра. Больше говорили о деньгах, добыче и дележе каких-то будущих богатств. Пили медовую брагу, потом завели беседу про сельцо Моньки, не уплатившее в срок положенный ясак. То село и его непутевого старосту было решено проучить. Дальше разговор перескочил на моньковских баб, среди которых были сестры кого-то из кОзаков. Ван Бролин стал уже волноваться, что метаморф так и останется здесь до утра, но вскоре тот поднялся на ноги, скинул попону и сказал:

— Хоча ночи довгими тэпэр сталы, алэ ж пора мэни. Якщо не встыгну до утра повэрнутыся, пан сотнык лаяться будэ, а князь ще рыло розибье.

Феликс благословлял незнакомого сотника, из-за которого кабан теперь возвращался в замок. Не вернись он — и пришлось бы далее выбирать между слежкой и признанием самому себе, что драгоценное охотничье время потрачено впустую, к тому же, не успей он покинуть лес до рассвета, чем бы это обернулось для Габри? Отправившийся с наступлением ночи охотиться, Феликс не видел, как шляхтич выходил из замка — обратил внимание на него уже, когда человек подозрительно углублялся в темнеющие заросли. Окончательно понял, кто перед ним, когда тот начал раздеваться. Первоначальную мысль полакомиться метаморфом ван Бролин по некотором размышлении отбросил: секач был уж больно велик, да и в Человеческом образе аппетита не вызывал. Вопреки досужим измышлениям о кровожадности оборотней, Феликс в Темном облике никогда не находил вид и запах двуногих гастрономически привлекательными.

Следуя в обратном направлении, кабан то и дело оборачивался, недовольно хрюкал и нервничал — леопард крался за ним с наветренной стороны. Наконец, метаморф достиг места, где оставил одежду, перетек в Людской облик, оделся и пошел к замку. Отставший, чтобы не тревожить чуткий нос копытного запахом хищника, Феликс теперь вновь сократил расстояние. Утро еще не наступило, и небо было пасмурным, что позволило леопарду следовать буквально по пятам теперь уже широко шагающего мужчины. Вот его сапоги загремели по доскам, прилегающим ко рву. Мост был, конечно же, поднят.

— Эй, на воротах! — позвал метаморф, соединив руки у рта, чтобы направить звук. Некоторое время тишина, нарушаемая лягушачьим кваканьем да шорохом листвы окружающих деревьев, висела над крепостным рвом, заполненным водой. Вдалеке, где-то на подсобных дворах замка, прокукарекал петух.

— Эй вы, кто на воротах! — уже громче крикнул шляхтич.

— Шо такое? Хто там орет? — послышался сонный голос крепостного стража. — Не чую!

— Королева Анна Ягеллонка! — вымолвил метаморф.

— Ну, так бы и казав. — Послышались звуки шагов, что-то открывалось, щелкало, кто-то коротко выругался, потом раздался металлический звук разматываемой цепи, и деревянный мост начал опускаться, чтобы дать возможность шляхтичу, исполнявшему ночное поручение князя, вернуться в замок. Феликса, впрочем, уже не было рядом, — он услышал все, что ему было нужно, отбежал вбок по периметру рва туда, где еще днем заметил небольшое понижение крепостной стены, и, разогнавшись, великолепным длинным прыжком достиг ее зубца. Когда метаморф-кабан оказался, наконец, внутри крепости, Феликс в Людском облике уже кутался в одеяло, лежа на тюфяке в их комнате, а рядом ни о чем не подозревавший Габри видел предутренние сны.

В полдень этого дня прозвучали рога и трубы, и друзья, высунувшись в окно библиотеки, видели, как Януш Заславский выезжает из замка во главе не менее двух сотен пеших воинов и нескольких десятков кавалеристов, некоторые из которых даже были облачены в полный рыцарский доспех. Сердце Феликса, несмотря на усталость после бессонной ночи, забилось сильнее, когда он любовался княжеской армией, выступавшей в поход под красно-золотыми хоругвями. Жаль, подумал ван Бролин, этим людям предстоит настоящее мужское дело, а я занимаюсь унылой монашеской работой. Уж не завидую ли я солдатам, спохватился он? Нет, не настолько еще я поглупел.

Из размышлений Феликса вывело тихое покашливание — он резко повернулся и на пороге скриптория увидел наперсницу юной княгини Заславской. Феликс и сам не сказал бы, как оказался рядом с прелестной Беатой. Девушка поманила его вглубь помещения библиотеки. Кажется, она волновалась не менее чем он.

— Кое-кто хотел бы встретиться с вами, — заговорила она шепотом. Не всем латинским словам посчастливилось быть правильно произнесенными. Девушка явно заучила несколько фраз, и торопилась выговорить их. — Не спешите ложиться, когда отец Иероним отведет вас в опочивальню. Я появлюсь, как только он уйдет, и провожу вас.

— О, как тебя благодарить, вестница счастья! — воскликнул Феликс, по-латыни, повторил то же самое по-московски. Девушка, видимо, поняла его, улыбнулась и собралась уже уходить. Феликс наклонился в поклоне, рука княгининой посланницы коснулась его волос, а, когда он выпрямился, шатенка вдруг поцеловала его прямо в губы и со смехом отвернулась, уходя.

— Это просили вам передать, чтобы вы не скучали до ночи, — девушка, бросив через плечо последнюю фразу, уже скрылась из вида, а Феликс продолжал стоять, глядя на место, где она только что была, сгорая от нетерпения и страсти.

— Рано или поздно тебя ожидает страшная расплата, — вздохнул Габри, который, оказывается, прекратил работу над рукописью, и тихо подошел к низенькому порогу, за которым начиналась библиотека.

— Прикуси язык, — поморщился Феликс. — Ты просто завидуешь мне.

Сказанное прозвучало жестоко в отношении друга, на чьем лице, по местному выражению, «черт горох молотил». Но Феликсу были неприятны стариковские попытки мальчишки указывать ему, как себя вести. Пусть занимается своими делами, а в мои не лезет, не подглядывает и не подслушивает, со злостью подумал ван Бролин.

— Я не доберусь до Нижних Земель один, если с тобой что-то случится, — сказал Габри.

— А зачем тебе? — с вызовом спросил Феликс. — Здесь прекрасная работа, житье на всем готовом, еда трижды в день. Почему бы не остаться в таком замечательном месте? Уверен, что к весне тебя начнут выпускать во двор на прогулки.

— Мирка там одна, во Флиссингене, — тихо сказал Габри. — Мне надо возвращаться к ней.

— Что-то не часто до сих пор ты вспоминал о сестре, — напомнил Феликс, с подозрением глядя на друга.

— Раньше был отец, — пояснил Габри, будто объяснял очевидное ребенку, — теперь только она осталась из моей семьи.

— А из моей — вообще никого, — с горечью сказал Феликс.

— Ты неправ, — тихо возразил Габри, — мы тоже и твоя семья. Вдобавок, ты забыл о тетушке Марте. Она добрая женщина, и всегда думала о тебе как о сыне, которого у нее самой не было.

— Женщины, — вздохнул Феликс, — когда-нибудь ты поймешь, что из их множества для человека имеет значение только одна — его мать.