Куколка
Шрифт:
О:Нет, но ярче солнца, прямиком не взглянешь.
В:Далеко ль от тебя?
О:Совсем близко. Вон как до той стены.
В:Ты утверждаешь, что сия штуковина перебралась из кромлеха в пещеру? Что она, точно птица, поднялась в небеса?
О:И еще выше.
В:Хоть не имела колес, крыльев иль конной тяги?
О:Дослушай, мистер Аскью. Знаю, тебе угодно, чтоб я оказалась дурой, ополоумевшей от наваждений. Чтоб Божьему дыханью присобачила колеса иль крылья. Я
В:Ладно. Как вели себя его сиятельство? Не подметила в них тревоги иль страха перед тем жутким чудом?
О:Он застыл в ожиданье, вновь обнажив голову.
В:Словно вы предстали перед знатной особой?
О:Да.
В:Что Дик? Он-то выказал страх?
О:Скорее, благоговенье. Стоял, потупив взор.
В:Так-с.
О:Его сиятельство выставил шпагу, уперев острие в землю и сложив руки на эфесе, — будто древний рыцарь перед монархом. Потом куколка исторгла вздох и стала плавно спускаться, точно пушинка. Когда брюхо ее почти коснулось земли, из него выскочили четыре тонкие лапки с огромными когтями. Куколка на них утвердилась, и тотчас на боку ее распахнулась дверца.
В:Что? Дверца?
О:Пока куколка снижалась, дверка была неприметна, но по приземленье открылась прямо в середке, и из нее сама собой выпала лесенка, вроде каретной. В три-четыре серебристые решетчатые ступеньки.
В:Что увидала внутри?
О:Не требуху, но стенку, точно из драгоценных каменьев — топазов, изумрудов, рубинов, сапфиров, кораллов, перидотов и бог знает чего еще. Будто сзади подсвеченная, она неярко сияла как сквозь воду. Что-то вроде церковного витража, только сложенного из крохотных стеклышек.
В:Давай-ка проясним: то была не живая тварь, но некая машина, механизм, так?
О:Да. Благоуханье стало еще сильнее. Его сиятельство склонил голову, как бы призывая хранителей вод.
В:Погоди, лапы-то откуда вылезли?
О:Говорю ж, из черных дыр на брюхе. Тонюсенькие! Казалось, сейчас подломятся, ан нет!
В:Какой толщины? Ляжки, икры у них имелись?
О:Нет, ровненькие по всей длине, толщиной с цеп. Ну прям паучьи лапки.
В:Валяй дальше.
О:В проеме появилась серебристая дама с букетиком белоснежных цветов. Улыбнувшись, она проворно сошла по ступенькам и оборотилась к дверке, где возникла еще одна дама в таком же наряде. Та была постарше, с проседью, однако вполне осанистая и крепкая. Она тоже нам улыбнулась, но уже эдак царственно.
В:Каких лет?
О:Сорока, не больше. Еще в соку…
В:Ну? Чего опять засбоила?
О:Сейчас ты снова не поверишь, а я говорю правду, Христом Богом клянусь.
В:Да, но передо мной-то не Христос.
О:Тогда верь Его ничтожному слуге. Едва вторая дама сошла по серебряным ступенькам,
как в дверном проеме возникла третья дама, еще старше, седая и усохшая. Оглядела нас и медленно спустилась по лесенке. Все трое смотрели ласково, но чудо-то в том, что они, явно бабушка, мать и дочь, были схожи как капли воды — одно и то же лицо в разные поры жизни.В:Как были одеты две последние дамы?
О:У всех один чудной наряд — порты и рубаха. Скажешь, старухе не пристало в этаком щеголять, но они не дурачились — такая одежда была им привычна и удобна.
В:Какие-нибудь драгоценности, украшенья?
О:Никаких. Лишь букетики: старуха держала темно-пурпурные, почти черные цветы, внучка — белоснежные, матушка — кроваво-красные. Разные летами, во всем прочем они были неотличимы, как горошины в стручке.
В:Жабы, зайцы иль черные кошки их не сопровождали? Снаружи вороны не каркали?
О:Нет, нет и нет. Помела и котлов тоже не было. Ой, гляди! Сам не знаешь, над кем потешаешься!
В:Я лишь добавил мазки твоему полотну с летающей куколкой на паучьих лапах и тетками в наряде пугала.
О:Ну так сейчас еще крепче тебя огорошу. Бабка и внучка, стоявшие по бокам матери, плотнее к ней придвинулись и, уж не знаю, каким чудом, то ли с нею слились, то ли в ней растворились. Вошли в нее, точно призрак в стену. Только что было три дамы, и нате вам — одна. А в букете не одни красные цветы, но еще темно-пурпурные и белоснежные, словно в подтвержденье того, во что не хотели верить глаза.
В:Голуба, такую байку не проглотит даже самый доверчивый олух.
О:Ну вот тебе и роль. В байках моих ничего, кроме правды, закадычной подруги твоего неверья. Прошу, не злись. Ты законник и должен вникнуть в слова мои. Я ж говорю как на духу. Гляди, чтоб дров не наломать, пользы оттого не будет никому.
В:Мы еще поглядим. Давай замешивай.
О:Дама-матушка протянула руки к его сиятельству, призывая подняться с колен. Тот встал, и они обнялись, будто мать и сын, встретившиеся после долгой-долгой разлуки. Потом дама заговорила на неведомом наречье, голос ее был низок и приятен, а его сиятельство ей отвечал.
В:Попридержи-ка! Что за наречье?
О:Прежде такого не слыхивала.
В:А какие слыхивала?
О:Голландское и немецкое, еще французское. Случалось, испанское и итальянское.
В:Ничего похожего?
О:Ни капли.
В:Его сиятельство легко изъяснялись на том наречье?
О:Вполне. Но только сам переменился.
В:В чем?
О:Весь светился почтеньем и сердечной признательностью. Говорю ж, точно сын, после долгого отсутствия вернувшийся к матери. Да, вот еще странность: когда дама к нему приблизилась, шпагу и пояс с ножнами он отбросил, словно ненужный хлам, — как тот, кто после опасных странствий воротился под благодатный отчий кров.
В:Давай-ка уточним: шпагу он отбросил иль аккуратно отложил?
О:Вместе с поясом и ножнами отшвырнул футов на десять, будто сослуживший службу наряд, какой больше никогда не наденет.