Кукомоя

Пошарив по земле руками в поисках метательных снарядов, Антон вооружился несколькими обломками толстых веток и парой увесистых камней. У него не было уверенности в том, что таким банальным способом можно воздействовать на эфемерных существ, явившихся из потустороннего мира, но это все, что он мог сделать для человека, находившегося в осажденной церкви, ведь, судя по скрипу ставень и скрежету дверных петель, осталось не так уж много времени до того момента, когда беснующаяся свора ворвется внутрь.

Едва подумав об этом, Антон увидел, как от толпы на церковном крыльце отделился лысый верзила и, пригнувшись, врезался в дверь своим огромным черепом. Дверное полотно с хрустом просело от удара. Сородичи верзилы завыли, вероятно, выражая восторг и одобрение. В этот момент Антон усомнился в их эфемерной природе, вспомнив о том, что гоголевская нечисть запросто проникала в церковь прямо сквозь стены, ничего не выламывая. Размахнувшись, он метнул камень в скопище злобных уродов и проворно нырнул под куст.

Жуткий рев прокатился над лесом. Казалось, от него всколыхнулся воздух, содрогнулась земля и закачались деревья. Следом грянул гром, а потом все замерло. Удары, сыпавшиеся на стены церкви, смолкли, и наступила такая небывалая тишина, что Антон испугался, уж не оглох ли он от этого демонического рева. Спустя несколько минут он осмелился открыть глаза, ожидая увидеть рыщущую в его поисках орду нечисти, но заметил всего одну фигуру, одиноко застывшую на церковном крыльце. На фоне длинного, до пят, черного одеяния бледным пятном выделялось обычное человеческое лицо, сверху обрамленное круглой шапочкой с отворотом, а снизу – седой окладистой бородой, под которой виднелся большой православный крест из серебра, тускло поблескивавший в первых лучах утреннего солнца. Это был священник. В руках он держал еще дымящееся ружье и напряженно всматривался куда-то вдаль.

– Э-эй! – Антон выбрался из-под куста и замахал руками.

Священник резко повернулся, направив на него ружье.

– Не стреляйте! Я не нападал на церковь! Я пытался вам помочь! – прокричал Антон, стоя с поднятыми руками и не осмеливаясь двигаться дальше. Священник не ответил, но отвел ствол ружья немного в сторону – совсем немного, словно хотел дать понять, что не очень-то ему верит и готов выстрелить в случае чего.

Антон опасливо огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости жутких тварей, которые исчезли, как по волшебству, и, не заметив ничего подозрительного, медленно зашагал к церкви. Священник молча наблюдал за ним, и, когда расстояние между ними сократилось до нескольких метров, снова вскинул ружье со словами:

– Стой! Ты кто и откуда? Я тебя не знаю!

Антон ответил не сразу, шокированный тем, что лицо священника оказалось сильно обезображенным: его сплошь покрывал глубокий и затейливый узор из застарелых ожогов, похожий на резьбу по дереву, нанесенную нетвердой рукой неумелого мастера. Потом Антону вспомнились слова Евдокии Егоровны о том, что священник пострадал в пожаре.

– Здравствуйте, отец Федот! – поприветствовал его Антон, мысленно радуясь тому, что имя священника вовремя выплыло из глубин памяти. – Свой я, из Белоцерковского. Антон, внук Петра Горынского. Помните такого?

Отец Федот поморщился, но, может, это был нервный тик, связанный с увечьями.

– Ну, входи. – Он посторонился, пропуская Антона к двери, оказавшейся при ближайшем рассмотрении большой и массивной, но сильно потрепанной – помимо свежих следов ночного штурма на ней было немало старых царапин, отшлифованных дождем и ветром.

Миновав короткий темный притвор, Антон вошел в просторный зал, ярко освещенный несметным количеством свечей, и поежился под строгими взглядами святых, устремленными на него с икон. Воздух в зале был прохладным, но душным и затхлым, почти таким же, как в доме деда Петра и бабы Тони, только здесь еще ощущался сильный запах ладана. Деревянный пол надсадно скрипел под ногами, а из широких щелей между досками доносился тоскливый мышиный писк.

– Ну сказывай, какие печали тебя погнали в храм спозаранку! – Изборожденное шрамами лицо священника в алых дрожащих отсветах свечей надвинулось на Антона. – Наши-то, белоцерковские, до рассвета из дому нос не высунут, знают, что в здешних краях нечисть шастает, а ты, видать, больно смелый! Или глупый? – Отец Федот глухо рассмеялся.

– Мне говорили, но я не верил, – ответил Антон, неприятно пораженный грубоватыми вопросами и злобными нотками, отчетливо звучавшими в голосе отца Федота, однако подумал, что причиной такого поведения мог стать стресс, вызванный нападением на храм.

– Ну что, убедился? – Отец Федот насмешливо глянул на него, поставил ружье в угол дулом вверх и принялся отпирать запоры на ставнях, видневшихся за раскрытыми окнами. Перекошенные ставни открывались с душераздирающим скрипом, нехотя впуская в зал розовый свет разгорающегося утра, в котором постепенно тускнели огоньки свечей.

– Думаете, они уже не вернутся? – спросил Антон, устремляя тревожный взгляд на лес за окном.

– Как же не вернутся? Непременно вернутся, почти каждую ночь являются! – усмехнулся в бороду отец Федот, бросив на него быстрый взгляд через плечо. – Но днем-то вряд ли, – добавил он успокаивающе.

– Да уж, никогда не верил в нечисть! – Антон озадаченно почесал затылок.

– В Бога надо верить, тогда и нечисть не тронет! – Отец Федот прищурился и потер крест, висевший на его широкой груди.

Антону почудился упрек в его словах, и он, не сдержавшись, съехидничал:

– Почему же тогда вам пришлось палить в нечисть из ружья?

– На Бога надейся, а сам не плошай, – невозмутимо ответил отец Федот, нисколько не обидевшись.

– Что же получается, в силу пули вы верите больше, чем в силу Бога? – не унимался Антон. – И что-то я не слышал, чтобы пуля могла остановить нечисть, разве что серебряная.

– Серебряная, серебряная… – закивал отец Федот и погладил бороду. – Из освященного креста отлитая.

– Где же напастись серебряных пуль на такую ораву?! – Антон недоверчиво усмехнулся.

– А я пули нечасто трачу. Нечисть с рассветом сама уходит. В этот раз, вот, пришлось пальнуть, потому как понял я, когда взревело дьявольское отродье, что оно человека почуяло – тебя, стало быть. Если б я не пальнул, мы бы с тобою сейчас тут не беседовали! – Отец Федот подмигнул ему, но вышло у него это как-то неказисто, и Антон подумал, что, возможно, принял за подмигивание нервный тик. Ему вдруг стало стыдно за свое ехидство. Получается, отец Федот вышел из церкви, рискуя жизнью ради него!

– И как же вы тут один с нечистью справляетесь? – спросил Антон, стараясь придать голосу максимально уважительный тон.

– А вот так, с Божьей помощью и справляюсь! – Отец Федот улыбнулся, и его обезображенное ожогами лицо стало почти симпатичным. – А не выпить ли нам чайку за знакомство? Литургию я уже отслужил, самое время подкрепиться.

Антон вежливо кивнул, едва сдержав восторженный возглас: кружка горячего сладкого чая была в данный момент пределом его мечтаний.

– Вот и хорошо! – Взгляд священника смягчился и потеплел. – Тогда идем в трапезную!