Кукомоя

Спрятав картину под тканью, Антон скользнул взглядом по валявшимся на полу туескам и, решив, что приберет их позже, вышел из сарая. Снаружи снова моросил дождь. Мокрые заросли во дворе казались теперь непроходимыми джунглями, и лезть в них совершенно не хотелось. Накинув на голову капюшон из тонкой водонепроницаемой ткани, Антон сделал глубокий вдох, словно собирался нырнуть на глубину, и отправился в обратный путь.

Дождь моросил и внутри дома. Крупные капли срывались с потолка, покрытого серыми разводами; на полу, застеленном линолеумом, блестели лужи. Пахло грибами и плесенью. Оценив масштабы бедствия, Антон понял, что заночевать в доме не получится даже при наличии одеял. Завтра он попробует подлатать крышу, но сегодня придется отправляться спать в машину. Конечно, можно было расположиться на ночь в сарае – судя по наличию пыли на всех поверхностях, крыша там не протекала. Но почему-то мысль об этом казалась настолько неприятной, что Антон отмел ее, не раздумывая.

При более детальном осмотре дома выяснилось, что все не так уж плохо: текло с потолка лишь в кухне и гостиной, а в остальных трех комнатах было почти сухо, не считая пары влажных пятен на обоях. Заглянув в спальню, в которой выросла мама и впоследствии останавливался он сам, Антон с удивлением отметил, что там все осталось по-прежнему с момента его последнего приезда сюда: кровать заправлена тем же пледом, темно-синим, с желтыми звездами и полумесяцами; за стеклянными дверцами шкафа – его любимые игрушки и книжки, по которым он учился читать; на полу лежал ковер со смешным мультяшным героем – желтым ушастиком, носившим забавное и непонятное имя Пикачу. Разве что обои и занавески выцвели, да вид за окном стало не узнать: грядки с луком и капустой сменились «джунглями» (даже слово «заросли» недостаточно отражало то, что теперь творилось в бывшем огороде). В комнате бабушки вместо кровати с растянутыми пружинами и лакированного шифоньера советского образца с узким зеркалом между дверок красовался новый спальный гарнитур из светлого дерева с огромными зеркалами в пол. В комнате дедушки тоже что-то изменилось, но Антон так не понял, что именно: он редко туда заходил. На удивление везде был порядок, а ведь Антон готовился к тому, что дом будет перевернут вверх дном: едва ли висячий замок и хлипкие деревянные ставни могли остановить воров. Однако за все это время никто не проник внутрь с целью разжиться чужим добром. Это показалось Антону странным. Разве так бывает, особенно в деревнях и селах, где все на виду? Ведь если дом долго пустует, это быстро бросается в глаза: летом двор зарастает бурьяном в считаные недели, а зимой за это же время дом может замести снегом по самые окна. Где это видано, чтобы в доме, пустующем несколько лет, все выглядело нетронутым? Такое возможно лишь с домами, которые пользуются очень уж дурной славой – настолько дурной, что даже самые дерзкие воры боятся на них посягнуть.

Антон расставил ведра и тазы в тех местах, где особенно сильно капало, вытер лужи и переоделся в чистую одежду деда, которую нашел в его шкафу. Строгий костюм старомодного кроя (как бы еще и не свадебный!) насквозь пропах нафталином, но хорошо сохранился и подошел ему по размеру, поэтому Антон без сожаления сменил свой замызганный «Найк» на парадно-выходной наряд деда. Сложив грязную одежду в таз, он присыпал ее стиральным порошком и плеснул туда воды из бочки, вкопанной в землю рядом с домом, – благодаря зачастившим в последнее время дождям она оказалась полной. Выстирав вещи, Антон развесил их сушиться в сенях, на веревках, натянутых под потолком.

За этими хлопотами незаметно пролетело два часа. Солнце за окном уже коснулось линии горизонта, заливая багровым сиянием расползавшиеся в стороны тучи. Бросив беглый взгляд на экран телефона, чтобы узнать время, Антон спохватился: пора было подумать о том, чтобы чем-нибудь наполнить желудок. Единственный в поселке магазин, куда он в детстве бегал за хлебом по поручению бабушки, располагался на соседней улице и работал до восьми часов вечера. Если ничего не изменилось, то до закрытия оставалось еще полтора часа. Антон решил пройтись пешком: хотелось подышать свежим воздухом после прелой сырости старого дома, а заодно и на поселок посмотреть, как тот изменился. Может, удастся и людей знакомых встретить, но вряд ли его кто-то узнает, ведь столько лет прошло. Евдокия Егоровна, вон, не узнала совсем, хотя мальчишкой видела его не раз, правда, мельком: несмотря на близкое соседство, она отчего-то не общалась с бабой Тоней и никогда не заходила к ней в гости – по крайней мере, при Антоне. Он и сам не узнавал Евдокию Егоровну, он никогда к ней не присматривался, в его памяти сохранился лишь размытый образ обычной сельской женщины, они все были для него на одно лицо. К тому же известно ведь, что у детей короткая память.

В воспоминаниях закружился калейдоскоп лиц местной детворы, с которой Антон иногда проводил время, играя в догонялки на сельских улицах или коротая вечера у костра на берегу озера. Все, конечно, выросли с тех пор, как и он сам, но ему казалось, что некоторых из них он все равно мог бы узнать – например, белобрысую Ленку, носившую прозвище Ссадина за вечно разбитые коленки, тощего длинноносого Владьку, которого все называли Лисапедом, или упитанного Ромку, переименованного в Перепела из-за сходства его бледной, отливавшей голубым веснушчатой кожи со скорлупой перепелиного яйца. Сам Антон ни клички, ни особых примет не имел, поэтому не надеялся быть узнанным. Правда, Ленка-Ссадина говорила, что он похож на принца из ее книжки со сказками, и даже приносила ему эту книжку, чтобы показать картинку с принцем. Антон не заметил вообще никакого сходства: у принца были нарумяненные девичьи щеки и коровьи ресницы. Походить на этого принца ему решительно не хотелось, и он даже на всякий случай подстриг свои ресницы, рискуя выколоть себе глаза бабушкиными маникюрными ножницами с сильно загнутыми кончиками, еще и щеки припудрил бабушкиной пудрой, чтобы никакого румянца нигде не просвечивало. Вспоминалось об этом со смехом и некоторым стыдом: надо же было быть таким идиотом! Позже он догадался, что Ленка, сравнивая его со сказочным принцем, хотела сделать ему комплимент. Однажды она заманила его на озеро, соврав, что вскоре придут и остальные ребята. Пока они в ожидании ребят любовались закатом на пустынном берегу, Ленка внезапно поцеловала его в губы. В тот момент где-то в камышах жутко взревела выпь, и Антон так и не понял, отчего его обсыпало мурашками – от этого рева или все-таки от поцелуя. Выпь все испортила: ощущения от поцелуя начисто стерлись из его памяти, осталось только противное липкое чувство испуга. Он ведь даже не понял в тот момент, что это всего лишь птица, потом только Ленка объяснила, в чем дело, еще и посмеялась над его испугом. И снова Антону стало смешно и одновременно стыдно от этих воспоминаний. В тот вечер он пообещал Ленке, что, уехав в город, ни с кем не будет там целоваться и обязательно вернется в поселок следующим летом, но… приехал только сейчас, не считая недолгой поездки на похороны бабушки. Ленкин поцелуй стал последним ярким событием в его беззаботных сельских каникулах, которым никогда уже не суждено было повториться. С тех пор у Антона началась совсем другая жизнь.

Шагая по улицам, Антон с легкостью узнавал знакомые места, но при этом они выглядели как-то иначе. Некоторые дома обветшали и покосились, иные, наоборот, приосанились и щеголяли свежим ремонтом, а кое-где появились новые строения в современном стиле, но дело было не в изменениях, а в том, что эти места утратили для Антона свое очарование, потому что он сам стал другим. Недаром же говорят, что красота в глазах смотрящего. Ничего уже не будет таким, как в детстве, сколько ни приукрашивай.

Внезапно в конце улицы, упиравшейся в магазин, появилась девушка в коротком белом платье и красной панаме. Сердце в груди Антона совершило кульбит и зачастило. Он не сомневался, что ему навстречу идет Ленка-Ссадина, хотя на точеных коленях девушки, мелькавших под платьем при ходьбе, не было видно ни единой царапины. К тому же она сильно вытянулась и выглядела очень высокой, едва ли не выше Антона, а ведь он гордился своим ростом – всего-то пары сантиметров не хватало до метра девяносто. Лицо у Ленки округлилось, исчезли острые углы, а небрежный хвост-«метелка» на макушке сменился аккуратным каре. В общем-то, это была уже не та Ленка, но почему же он ее узнал? Вглядевшись, Антон понял: Ленку выдавала походка. В детстве она отчаянно косолапила, из-за чего часто спотыкалась и падала, поэтому ссадины на ее коленках не успевали заживать, и легкая косолапость так и осталась при ней.

Завидев Антона, Ленка пошла медленнее, потом остановилась и прищурилась, недоверчиво склонив голову набок.

– Ты-ы? – спросила она, расплываясь в улыбке и приосаниваясь. – Вот так встреча! А я уж и не ждала… – В последней фразе прозвучал плохо скрытый упрек. Она окинула его оценивающим взглядом, и, вероятно, дедовский костюм, в котором был Антон, ее не впечатлил – радостная улыбка трансформировалась в ироничную ухмылку. – Хорош смокинг, тебе идет! – съязвила она. – Прямо завидный жених!

– Привет! Ты тоже отлично выглядишь! – Антон старательно держал лицо, ничем не выдав, что «смокинг» нанес серьезный удар по его самолюбию.

– Надолго к нам? – Судя по интонации, ей хотелось услышать утвердительный ответ.

– Может, и насовсем, – вырвалось у него. Мысль о том, что однажды ему придется вернуться в город, была настолько неприятной, что он всерьез подумывал осесть в поселке. Ленке, конечно, не стоило об этом сообщать, чтобы не вызывать лишних вопросов и не давать повода для пустых надежд, но кривить душой Антон не любил. Правда, можно было и не врать, а просто уйти от ответа, но уж как вышло.

Ленка понимающе закивала.

– Опостылела городская жизнь? К природе потянуло? – с притворным сочувствием спросила она, а в ее глазах вспыхнуло торжество.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил он и хотел пройти мимо, но не тут-то было.

– Ты далеко? – Переступая с ноги на ногу, Ленка как бы невзначай преградила ему путь.

– В магазин.

– Так закрыто уже!

– Как это? Еще ведь рано. – Антон извлек телефон и взглянул на часы.

– В пятницу, субботу и воскресенье короткий день.

– Хорошо хоть, что короткий, а не выходной, – усмехнулся Антон, не скрывая разочарования. – А то до понедельника я бы тут с голоду умер. Ладно, до завтра как-нибудь потерплю. – Он развернулся, чтобы пойти назад.

– Так ты голодный? – Она участливо заглянула ему в лицо. – Я думала, за выпивкой идешь.

Антон вскинул брови и улыбнулся.

– А что, в ваш магазин только за выпивкой ходят?

– Нет, но… вечером в пятницу, наверное, да… – нехотя призналась она и тоже заулыбалась. Антон почувствовал, как вспыхнувшая было к ней неприязнь понемногу рассеивается.

– Пойдем-ка, выручу тебя по старой дружбе! – сказала вдруг Ленка, хватая его за руку.

– В каком смысле? – насторожился Антон.

– Продам тебе продукты, вот в каком! Я там продавщицей в бакалейном отделе работаю. Правда, ассортимент крайне ограниченный: лапша, консервы, свечки, спички и тому подобное – в общем, товары длительного хранения. Ни колбасы, ни хлеба, но с голоду не умрешь.

– Вот это повезло мне! – Антон позволил Ленке повести его за собой.

– А тебе, случайно, не влетит за торговлю в неурочное время? – поинтересовался он, когда они поднялись на крыльцо «Универсама» и остановились у застекленных двустворчатых дверей с обшарпанными ручками. Магазин остался почти таким же, каким Антон его запомнил, разве что вместо деревянных окон теперь установили пластиковые стеклопакеты, а крашеные кирпичные стены скрылись под серым виниловым сайдингом; на этом улучшения заканчивались. Старый бетон на крыльце покрылся паутиной трещин и хрустел под ногами, краска на вывеске облупилась, и обнажились проржавевшие железные прутья, из которых состояли буквы. Стекла, подернутые налетом грязи, почти полностью утратили свою прозрачность. В городе такой магазин уж точно не пользовался бы популярностью у покупателей, а в поселке при отсутствии конкуренции владельцы магазина, видимо, не особенно беспокоились о его внешней привлекательности.