Луна 84

Браун кивком отдает команду охране — и двое, схватив Гарольда под мышки, тащат его на пятый этаж, в одну из трех доступных изоляционных камер.

— Ну что ж, на этом объявления закончены. Дальше все по стандартному расписанию.

Браун направляется к воротам.

Звучит крик, которым Дикарь будто пытается разнести колонию к чертям. И затем, вытянув ноги вперед и резко опустив, он бьет обеими стопами по трубе. Браун, развернувшись, смотрит на Павла. Тот еще раз кричит.

— Это все, что у тебя есть? Будешь лаять? — усмехнувшись, Браун разворачивается и уходит, но снова останавливается, когда слышит доносящиеся из Сектора два крики: «Феникс! Феникс! Феникс!»

Начальник сверлит глазами инициатора ежедневной акции. Павел так же не отводит от него хищного взгляда.

— Ты же помнишь, что я обещал тебе? — спрашивает первый заключенный колонии. — Однажды.

Начальник, увидев на экране трансляции себя и происходящее вокруг, теперь уже окончательно покидает площадку.

Электричество через трубу бьет по пальцам рук, а затем и между лопаток.

— Даже чертова труба... — бурчит Стоун. — Даже она под напряжением...

Поворачивается к Самсурову. Тот не сводит глаз с камеры, где дожидается своей смерти Гарольд. Стоун осознает, что оба его соседа убиты, а против него настроена вся колония. Отсчет последних дней пошел — и теперь хлебные шарики уж точно не пригодятся. Целая камера зачищена для новой партии. Хадир был убит вчера, Гарольд умрет сейчас, а на затылке Стоуна Браун собственными руками будто бы нарисовал мишень.

Пустое место

Теперь Стоун понимает, что стал символом предательства, памятником подлости. Продолжая висеть на столбе, он ищет, за что бы ухватиться, чтобы выжить. Есть надежда, что толпа простит его — учитывая, через какие страдания ему пришлось пройти, — пожалеет бедолагу… Но эти мысли быстро сходят на нет, когда он слышит, какие оскорбления и угрозы вылетают из камер ему вслед.

Новая волна тока проходит по телам Стоуна и Павла. Через некоторое время еще раз. Триста третий кричит. Он не может понять, как это заключенному номер один удается сдерживаться: тот дрожит, шипит, но молчит. Нет сомнений, что ему тоже больно. Нет сомнений, что Павел — обычный человек, а не киборг или инопланетянин. Он кричал во время пыток, у него шла кровь, и, если бы не Стоун, он был бы, вероятно, уже мертв.

Снова разряд тока. Безуспешно. Контролировать себя невозможно. Тело бьется в конвульсиях. Зато он сделал открытие: во время воздействия тока мозг просто перестает работать. Ты будто мгновенно выпадаешь из реальности и чувствуешь лишь смесь боли и ощущения, а сознание разбивается на тысячи осколков. А когда все проходит, ты просто пытаешься собрать из того, что осталось, нечто цельное. Травмированное, но цельное. И никак не можешь повлиять на процесс восстановления — просто терпишь боль и ждешь, пока сознание включится, как операционная система после аварийного отключения. Некоторые данные восстанавливаются, некоторые — нет.

«Очень ловко. Чтобы мы не уснули, — думает Стоун и даже выдавливает улыбку. — Cердце не сможет долго выдерживать такие нагрузки, так что теперь общение с Дикарем не особенно повлияет на мою репутацию».

Именно поэтому он озвучивает самое главное из того, что хочет узнать, пока еще жив:

— Ты убил Хадира? — Стоун не знает, что из сказанного Брауном правда, но Дикарь вполне мог убить его соседа. Тот молчит. Кажется, уснул. Или потерял сознание. Или умер. Нет, такие не умирают. Если он умудрился выжить в колонии за три года, то вряд ли этот столб и электрическая щекотка способны его прихлопнуть. — Эй! Ты убил Хадира?! — Приступ гнева — а чего теперь бояться? Стоун напирает дальше: — Это ты его убил?!

Павел медленно открывает глаза, смотрит на Стоуна скорее задумчиво, чем раздраженно. Он будто пытается понять: неужели это насекомое умеет разговаривать? Неужели оно решило заговорить с ним? И в таком тоне?

Приступ страха охватывает триста третьего. Не перегнул ли он палку? Вспоминает, что они рядом, но крепко привязаны к столбам. Особой уверенности это не придает. Опомнившись, быстро отводит взгляд.

— А ты просил кого-нибудь его убить?

— Нет. Браун врет. Я не… Я не говорил ни о каких убийствах. Это мой др… — Стоун осекается. Да, ему хотелось бы назвать Хадира другом — но сейчас? В чем смысл? Дружить надо, пока живы. В дружбе с мертвым человеком нет смысла — и нужна ли мертвому твоя дружба?

— Ты сам ответил на свой вопрос, а теперь заткнись. Через двенадцать минут тот парень умрет. Думай об этом.

— Двенадцать? Ты что, считаешь?

Дикарь не отвечает.

«Этот парень — редкостный подонок», — размышляет Стоун, пытаясь выбросить из головы все, что связано с Гарри, но не может, зная, что тот сейчас лежит на полу, в четырех стенах, со связанными конечностями и с заклеенным ртом — в ожидании смерти.

Через некоторое время Стоун и вся колония слышат ужасное — судорожный стук в дверь карцера. Видимо, Гарри как-то встал или частично освободился. Стоун молит Бога, чтобы это скорее прекратилось, чтобы прекратились муки его соседа.

— Вот что ожидает тебя, — комментирует Павел, — и всех остальных. Смотри и слушай.

— Заткнись! — срывается Стоун. — Заткнись, ублюдок! Заткнись! — Стоун ревет. Не имея возможности вытереть слезы руками, он пытается это сделать плечами. — Ты умрешь раньше меня! Ты должен находиться там! Это ты должен был подохнуть такой смертью, а не он! Понял? Гребаный Дикарь! Ты должен так подохнуть!

— Я знаю, — спокойно отвечает Павел и отворачивается. — Но пока нельзя.

Стоун замирает с открытым ртом, не зная, что еще сказать после такого. Только он наскребает в себе пригоршню храбрости на очередное оскорбление, как Павел его опережает:

— Сейчас ударит током.

— Плевал я на… — начинает Стоун, но напряжение, бегущее по рукам, прерывает его возмущения. Он опять кричит, не в силах это терпеть.

Когда все заканчивается и он приходит в себя, всякое желание оскорблять Павла исчезает. Исчезает само желание жить.

Гарри больше не слышно.

Сигнал. Двери распахиваются, заключенные выходят на обед. Стоуна в очередной раз поражает разряд, но он уже ничего не чувствует. Он не знает, сколько тут висит. Иногда пропадает понимание, где он висит и висит ли вообще. Он будто плывет где-то в космической невесомости. Теперь ему понятна реакция Павла на электричество: тот, вполне возможно, здесь с утра и давно перестал чувствовать что-либо.

Стоуну в лицо прилетает какой-то легкий, но твердый предмет. Он резко просыпается. В ушах теперь шумит. С трудом разбирает ругательства в свой адрес. В Дикаря никто не решается ничем кидаться — оскорблений вполне хватит, ведь его закрытые глаза еще не означают, что он спит, да и оковы не вечны. Самсуров скоро вернется. Снова будет живым мертвецом расхаживать среди них, по обыкновению смотря куда-то сквозь заключенных, сквозь стены «Мункейджа». И тогда, вполне возможно, придется отвечать за свои поступки. И даже за слова.

Стоун пытается разглядеть в собирающейся очереди Оскара и Бена, но у него не хватает сил концентрироваться на чем-то. Хочется уснуть. Надолго.

С пятого этажа доносится шум. Два охранника поднимаются. В руках у одного из них черная сумка. Они сигнализируют смотровой — и камера, в которой был заперт Гарольд, открывается.

Стоун следит за входом, надеясь, что сокамерник просто появится как ни в чем не бывало и пойдет в свою старую камеру, чтобы лежать дальше, проклиная себя и весь свет. Но его нет.