Луна 84

— Я не знаю.

— Но ты же взял ее? Ты пошел за ней к Питту! Я помню это. Ты пошел с Мэлфотом!

— Пошел.

— И? Где она?!

— Я уже тебе ответил.

— Что ты несешь, придурок… Где эта гребаная посылка?! Они пытали меня, Хадир! Пытали! Из-за посылки! Из-за тебя! Во что ты меня впутал?

— Ты сам себя в это впутал, и пытали тебя только из-за тебя. И тебе самому придется искать решение.

— Какое решение? Им нужна посылка, но я ничего не знаю! Скажи им, пожалуйста… — взмаливается Стоун.

— Мои слова ничего не значат.

— Как, мать твою, не значат?! Ты же знаешь, что произошло!

— Знаю, и ты знаешь. Я тебе верил, Стоун.

Стоун молча смотрит на него. Ему нечего ответить. Двери открываются, входят три охранника.

— Вспомнил, триста третий?

— Я не знаю! Поверьте мне, я не знаю! — вопит Стоун. Один из охранников тянет рычаг — и цепь поднимает Стоуна. Боль в ободранных до крови коленках. Стоун слышит, как они буквально отлипают от пола, оставляя после себя багровые пятна.

— Совсем ничего не вспомнил?

— Нет! Я ничего не знаю! Скажи им, Хадир! Скажи им! Я ничего не знаю о посылке! Пожалуйста!

— Что с ним? — спрашивает один из охранников.

— Доктор сказал, что он был на синтетике.

Второй плюет в лицо Стоуна и включает шокер.

— Нет, нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо!

Охранник тычет шокером в грудь. Стоун вопит от боли.

— Скажи им, Хадир! Пожалуйста, я не знаю!

Еще один удар током.

— Так у него расщепление? О, тут мы тебе поможем, триста третий! Быстро выведем из тебя это дерьмо! — Еще несколько разрядов по ребрам. — Вроде бы нужно много воды. Ведро сойдет? Скажи, триста третий, на сколько ты можешь задержать дыхание?

Стоун теряет сознание, но его быстро будят, окатив холодной водой со льдом.

— Спросите у Хадира… Спросите у него… Пожалуйста, я ничего не знаю… Он пошел за посылкой! Он пошел!

— Хадир, к сожалению, ничего не сможет нам рассказать, — звучит из-за спин охранников. Они расступаются. На свет выходит начальник Браун. Хадир вяло улыбается Стоуну. — Хадир Тарек, заключенный под номером двести восемьдесят два, был кем-то хладнокровно убит четыре часа назад благодаря тебе, Дэниел Стоун.

— Невозможно! Да вот же… — Стоун осекается. На месте, где сидел Хадир, теперь пусто.

— Мистер Стоун, — слово берет доктор Мейхем. Он не заходит внутрь камеры, а стоит позади охранников. — В вашем организме происходит процесс растворения осевших отложений синтетики. Проще говоря — расщепление. Судя по вашему состоянию, вы сидели на синтетике довольно долго и очень плотно. Галлюцинации — стандартный побочный эффект расщепления. В течение последнего часа вы говорили сами с собой.

— Доктор, они убьют меня… Я больше не могу… Защитите меня… — Стоун начинает плакать. — Они же меня убьют…

— Вас не убьют.

— Они прямо сейчас меня убивают, доктор! — Заметив, что нет никакой реакции, он переключает внимание на высокую фигуру. — Простите меня, начальник Браун! Я не должен был нападать на вас! Я был не в себе! Я не понимал, что делаю!

— Стоун, Стоун, Стоун… Доктор прав. Ты будешь жить. У меня на тебя другие планы. Ты нужен живым. Так уж получилось, что я лучше всех понимаю ценность жизни каждого из вас. И ценность смерти тоже. Если я посчитаю, что твоя смерть того стоит, то я обдумаю варианты... Ну а так, по умолчанию, если тебя что-нибудь и убьет, так это сам «Мункейдж». Завтра ты станешь героем. Снимите его. Он ничего не знает.

Стоун теряет сознание практически сразу, как оказывается в луже собственной крови.

***

Знакомый звук. Зеленый свет лампы. Двери открываются. Два охранника тащат Стоуна по полу. Он не пытается сопротивляться. Нет сил даже оглянуться. Ребер, как и ног, он давно не чувствует. Лицо заплыло сильнее, и вид у него еще более жуткий из-за переливающегося сине-желтого оттенка синяков. Доктор зашил рассеченную бровь и короткий, но глубокий порез на скуле — шрам на всю жизнь. Но самое главное, что Стоун все еще дышит и только об этом и думает. Чудо, но все еще жив. Гребаный таракан, которому что радиация, что потоп — без разницы. Его враг — только подошва ботинка. Подошва ботинка Брауна.

Руки отпускают Стоуна, и он, как тряпичная кукла, падает на металл. Видит сотни уставившихся на него из камер глаз. Слышит шепот, но не может ничего разобрать. Тихий час — однако никто не спит. Последние события слегка разбавили однообразное времяпрепровождение. Видимо, всегда так: смерть заключенного ведет к трусливому молчанию. Сколько оно продлится, тяжело ответить. Но, по словам Хадира, смерть заключенного в стенах «Мункейджа» — дело довольно привычное, а значит — скоро колония снова оживет, как будто погибшего никогда не существовало. Его камера пополнится новым заключенным, и тому объяснят, как сделать так, чтобы не повторить судьбу человека, чье тепло еще не покинуло подушку новичка.

Не видно Гарольда. Возможно, спрятался поглубже. Как всегда. Другого от него и не стоит ожидать. Будет теперь рассказывать, что совсем не при делах. Ничего не слышал, никого не видел, а соседей по камере всячески осуждал.

Стоун слышит тяжелый стук металла, словно что-то грохнулось рядом. С трудом оборачивается в сторону забора. Тот почему-то не гудит, но в остальном ничего особенного. Девушки тоже сидят в камерах. Ложится ровно в надежде полюбоваться родной планетой, но окно домой закрыто. Вспоминает, что потолок становится прозрачным лишь по ночам и в местные праздники.

Прожекторы бьют в лицо, так что ему тяжело различить какое-то движение над ним. Он морщится. Картинка становится яснее. Что-то нависает, закрывая его своей тенью. В центре «Мункейджа» у забора вверх тянется столб. Охранники привязывают Стоуна к другому столбу, лежащему рядом с ним на полу, и затем, подняв, устанавливают так, чтобы триста третий был лицом к своему сектору.

— Готово, — произносит охранник в рацию — и через мгновение забор, находящийся в метре под ногами Стоуна, начинает гудеть.

Жители «Мункейджа» разглядывают изувеченного триста третьего.

Герой дня. Герой «Мункейджа» снова в центре внимания. Почему? Расплата за секундный срыв и необдуманный поступок? Стоун ищет себе оправдание.

«Его же убивали. Браун душил его. Я должен был дать ему умереть? Я же поступил правильно? Это же правильно — не дать человеку умереть! Человеку? Или Дикарю. Я спас гребаного Дикаря! Идиот! Что творилось в моей башке? Оно того стоило? Этот человек никому не нужен. Никто бы по нему не плакал, если бы он погиб. А по кому из нас вообще скучали бы? Для всего мира мы мертвы».