Луна 84

Собравшись с силами, он поднимает взгляд на свою камеру. Действительно пусто. Так пусто, будто никто никогда не был в ней заперт.

«А где Хадир? Хадир мертв? Хадир мертв…» — осознание этого ложится тяжелым грузом на плечи. Грусть? Боль? Сожаление? Вина? Все кончено. У Стоуна ничего больше нет, и после перевоплощения в этот памятник, символ позора, о репутации можно забыть. Билета не будет. Да и какой к черту сейчас билет? Билет — это про комфорт, про возможности, про чертову репутацию. Стоун теперь не мыслит этими категориями. Теперь только выживание. Каждодневное выживание. Но для чего? Смысл лепить хлебные шарики пропал. Зачем отсчитывать остаток жизни? Ничего не осталось.

А что с Оскаром и Бенуа? Стоун всматривается в соседнюю камеру. Перед глазами мутно, но очертания заключенных есть. Живы и глядят на него, вероятно, задаваясь тем же вопросом. Жив или уже нет?

«Хорошо, это хорошо», — внушает он сам себе. Силы покидают его. Уставшая голова опускается. Хорошо, что живы. Друзья они — или просто такие же неудачники. Другое дело Дикарь. Стоун с трудом поднимает голову, чтобы еще раз посмотреть на самую верхнюю камеру. За черными прутьями никого не разглядеть. По этому ублюдку триста третий точно скучать не будет. И даже будет счастлив узнать, что он наконец сдох. Хоть какая-то справедливость в этом мире восторжествует.

— Ну и кто ты?

Опять? Расщепление беспокоит его в течение всего дня, но усугубляется только ночью, и только в те моменты галлюцинации начинают его донимать. А что сейчас? Окончательно сошел с ума.

— И?

Слишком близко, чтобы быть явью. Сжимает веки и трясет головой из стороны в сторону, надеясь выбросить из нее голоса.

— На нашивке что написано?

Он поворачивается и видит человека. Он парит в воздухе? «Это уже слишком — разговаривать с самим собой перед всеми». Проморгавшись и направив все усилия на то, чтобы сфокусироваться на человеке, Стоун в конце концов видит его. Последний, кого триста третий хотел бы видеть рядом, точно так же выставлен на обозрение публике.

Состояние Павла немногим лучше, чем Стоуна. Но родная мать его бы узнала — чего точно не скажешь о Стоуне. Шея Дикаря разукрашена синим, словно ошейник, отеком. То, что осталось от ремня Брауна.

— Дэниел Стоун, — выдает Стоун.

— Твое имя никого тут не интересует. Номер какой?

— Триста третий.

— Ты идиот, триста третий.

Он в недоумении смотрит на Дикаря, а тот смотрит в пол. Отхаркивает кровь. Не зная, что ответить, Стоун поворачивается обратно. Хочется объяснить недоумку, что висит он тут только потому, что решил спасти тому жизнь, но выживание важнее. Он пытается сохранить остатки репутации. Общение с Дикарем, пожалуй, хуже, чем общение с самим собой, — и тем более на глазах у всех.

Наступает тишина. Стоун не может выбросить Дикаря из головы. Опять куча вопросов: зачем этот псих полез в драку? он пытался убить Брауна или защищал нас? кто он? Он отличается от всех остальных. Единственный, кто не боится Брауна, и опять же — он все еще жив. Как такое возможно? К нему одному девушки относятся по-другому. Каждый раз во время тихого часа из его камеры доносится грохот, после которого Сектор два скандирует «Феникс». За эти две недели у Стоуна поднакопилось вопросов, связанных с Дикарем.

— Спасибо за то, что вступился, — говорит Стоун. Не столько потому, что действительно хочет его поблагодарить, сколько для того, чтобы понять, что тот из себя представляет. — Он мог убить моего друга.

— Твой бывший друг все равно умрет. Рано или поздно.

— Почему бывший?

— Скоро узнаешь. И поэтому ты умрешь раньше него. Твое тело вместе с другим мусором отправят бороздить космос в белой капсуле, а на твое место придет другой кусок мяса.

«Неблагодарный ублюдок… Я спас тебе жизнь, и это одна из причин, по которой я здесь вишу! Сукин сын…» — думает Стоун, но вслух произносит:

— Вряд ли и ты долго протянешь.

Павел никак не комментирует этот выпад. Оно и к лучшему. Несколько сотен осужденных парней хоть и не слышат их разговора, но все видят.

Под громкий сигнал ворота открываются. Пять охранников во главе с Брауном появляются на площадке. Они идут кольцом, и в центре находится парень в форме заключенного, на плечах которого лежат руки охранников. На голове мешок. Стоун пытается разглядеть, кто это.

Начальник по-привычному бодр, словно сидит на синтетике. Он как робот, которому каждую ночь форматируют память, а утром вставляют заряженный блок питания и отправляют вновь мучить все живое.

Стоун молчит, а Павел, который все это время предпочитал с закрытыми глазами витать где-то в своих облаках, увидев начальника колонии, оживает.

Охранники останавливаются в центре площадки прямо перед провинившимися заключенными.

— Заранее прошу прощения за то, что нарушаю ваш законный тихий час, — обращается Браун к заключенным. — Впрочем, вижу, вы и так не спите.

Те, кто лежал, поднимаются с коек и подходят к решеткам. Слегка запоздало включается трансляция. Заметив свое лицо на экране, Браун вытягивает улыбку и продолжает:

— Сегодня вы поймете кое-что важное о людях. О человеческом нутре. Начну с объяснения, почему эти два заключенных за моей спиной оказались на наших столбах позора. Заключенный номер один и заключенный номер триста три, Дикарь и мистер Стоун. Надеюсь, вы не думаете, что они там, наверху, из-за того, что произошло между нами. «Старички» знают, что я сам иногда люблю размяться, поэтому тут нет ничего личного. И все же вчера, во время Терок, сговорившись, они искусственно создали конфликт с группой заключенных, преступив, так сказать, неписаные законы «Мункейджа». Дракой они отвлекли внимание охраны — и, признаюсь к собственному стыду, мое — и во время этой шумихи был хладнокровно задушен сосед мистера Стоуна Хадир Тарек. Воспользовавшись случаем, Дикарь также устроил покушение на меня, но, как вы знаете, мне не привыкать — и уж тем более не привыкать к агрессии со стороны этого животного! — Браун указывает пальцем на Павла. Толпа гудит и кричит. — Я понимаю, понимаю ваше возмущение! Я также понимаю, что не все из вас меня любят, и это нормально! Но я абсолютно уверен в том, что вы все ненавидите заключенного номер один. На правах самого опасного, беспринципного преступника он три года назад стал первым заключенным «Мункейджа». — Браун жестами успокаивает толпу. — Да… Да. Наша колония — место сложное. У вас накапливается негативная энергия, которую приходится иногда выплескивать. У нас для этого есть все: честные возможности размять кулаки, есть Подведение итогов и есть Дикарь. Что ж, сегодня к этому прибавится еще кое-что. Точнее — кое-кто. Дэниел Стоун — «друг» покойного, человек, который провел с Хадиром две недели и, по свидетельству многих, сблизился с ним. Мистер Тарек в порыве доверия рассказал Стоуну о том, что ему перепало большое дело и возможность открыть для себя все блага «Мункейджа»! Такова наша основная версия. Дэниел Стоун! — Браун кричит еще громче, тыча в него пальцем. — Человек, предавший своего друга, человек, предложивший Дикарю убить своего соседа по камере и забрать то, что досталось Хадиру! Заключенный номер один сделал это, пока все мы были отвлечены дракой, а затем как ни в чем не бывало сам стал ее участником, отводя от себя подозрения! — Толпа забрасывает Стоуна и Павла оскорблениями. Летит туалетная бумага и всякое барахло. — Дэниел Стоун — человек, не ценящий дружбу, не ценящий ваш труд, ваши клубы и Терки, человек, ищущий блага лишь для самого себя! Если… Павел Самсуров, — Браун почти выплевывает его имя, — пример агрессивного поведения, то мистер Стоун — пример лицемерного и омерзительного поведения! Но, пожалуй, их общая черта, черта, которую лично я просто ненавижу, — это подлость. Самая настоящая человеческая подлость. Я ощущаю запах гнили, исходящий от них, и уверен, что большинство из вас ощущает то же самое, всего лишь смотря на них. Именно поэтому они оба здесь, на столбах позора! Перед вами! Это скромное наказание со стороны руководства. Мы свое дело сделали и показали отношение к подобным поступкам, но эти двое и дальше будут делить с вами стены вашего дома, делить с вами пищу и воздух. — Заключенные возмущенно гудят. — Я вас прекрасно понимаю, но руководство колонии не убийцы. Убийство ради убийства — это грубое нарушение наших правил. Все, что делаем мы, — в рамках устава, который нам приходится соблюдать. И вот об этом мы сейчас и поговорим. Ведь у нас еще одно важное событие. Быть может, вы забыли, но сегодня Черный день — день, когда устав колонии в принудительной форме требует от меня, чтобы я казнил одного из вас. Раз в месяц один человек — ни больше ни меньше.

— И зачем это нужно?! Как вы оправдываете убийство? — врывается вдруг чей-то голос.

Стоун узнает Оскара.

— Перенаселение, триста первый. Я не могу допустить перенаселения «Мункейджа», а ведь с Земли к нам всё присылают и присылают заключенных! Не поймите неправильно, я счастлив каждый раз принимать новую партию. Искренне рад. Но не забывайте главную задачу начальника колонии и задачу любого подобного учреждения, на Земле или на Луне. Наше дело — помочь вам в личностном росте. Я не люблю слово «перевоспитание», потому что не верю в него, и наш Дикарь тому доказательство, но я верю, что каждый из вас может стать полезным членом общества. И подобные… мероприятия, — Браун указывает на заключенного с мешком на голове, — лишь способ подтолкнуть остальных к размышлениям, чем бы вы могли быть полезны колонии. И в очередной раз вспомнить, какая же все-таки ценная штука жизнь и как легко ее можно лишиться. Просто из-за неудачного жребия. Ну и, кроме того, в некоторых камерах уже сейчас находится по четыре человека и мы плавно приближаемся к своему максимуму, а что делать тогда? Мне придется заселять новичков к Дикарю в надежде, что он оправдает мои ожидания и наутро можно будет выносить их трупы?! — смеется Браун.

Затем его улыбка до жути резко сменяется серьезной гримасой. Он срывает мешок с головы заключенного. Стоун узнает соседа с нижней койки и, не выдержав, вскрикивает:

— Гарри!

Гарольд морщится от яркого света. Заплаканное лицо теперь выдает только смирение с неизбежной кончиной. Рот туго заклеен скотчем, но сокамерник и не пытается говорить.

— Если ты и дальше будешь меня перебивать, то составишь ему компанию! — рычит Браун, и Стоун замолкает. — Гарольд Финч, порядковый номер двести девяносто пять. Избран совершенно случайно и станет первой жертвой нового метода казни. А что? Работа в колонии ведется обоюдная. Мы тоже стараемся развиваться вместе с вами. Тестировать новые методы стимуляции жизни в этих холодных стенах. Например, недавно я прослышал, что заключенные не очень рады нашему старому методу. Правда, мне он казался наиболее гуманным. Пуля в лоб. Без мучений. Но вы сочли это решение неоптимальным, и я направил запрос выше. — Браун вынимает из нагрудного кармана пластиковый предмет цилиндрической формы. Прозрачные стенки выдают ярко-зеленую жидкость внутри. — И вуаля! То, что вы просили. Изящное решение. Это капсула. В нее встроен крошечный таймер, после активации которого включается обратный отсчет. Через полчаса капсула сама распадается, высвобождая чудо-жидкость, которая моментально испаряется. При вдыхании она медленно парализует жертву и, по словам изобретателей этого вещества, вызывает вначале адское жжение в дыхательных путях, затем проблемы с легкими — и наконец мучительную смерть от удушья. Вопросы? — Зрители, завороженные маленьким предметом в руках начальника, молчат. — Отлично. И как всегда… Во имя процветания колонии! — Браун нажимает на капсулу и бросает за ворот Гарольду. Тот в ужасе мычит. — Извините, мистер Финч, назад дороги нет. — В обоих секторах гробовая тишина. Никто не пытается оспорить происходящее. — Подготовленный к казни заключенный будет отбывать последние полчаса жизни в одиночке при полной изоляции. Ядовитые пары будут высосаны через вентиляцию, поэтому не волнуйтесь. Никто из вас не пострадает.