Луна 84
Шрифт:
Охранники заходят и пропадают в темноте. Павел также следит за происходящим. Они провожают глазами подонков в черной форме, выходящих из камеры с мешком для трупов в руках — в нем угадывается бездыханное тело. Спускаются. И через всю территорию второго сектора, разрезая толпу по диагонали, идут к воротам, где выстроились заключенные, готовые выйти на обед. Некоторые, не выдержав, отворачиваются, на лицах других страх и растерянность. Труп выносят первым, затем движение в сторону столовой открывается для всех.
После обеда стартуют Терки. Вначале все пытаются обходить участок территории у забора, где установлены столбы с провинившимися. К середине отведенного на Терки времени становится очевидным, что эффективность «работы»
Никто из тех, кто проходит внизу, не решается бросать в лицо Дикарю оскорбления. Жалкие попытки задеть его то и дело доносятся из безликой толпы, но Дикаря они совершенно не волнуют. Да и сам источник ругательств, высунув на секунду голову, мгновенно ныряет обратно в толпу. Стоун в первый час на столбе размышлял о том, как было бы круто столкнуть Дикаря и отдать на съедение волкам, но, заметив, что волки эти вовсе не волки, а гиены, он понимает, что толку не будет. Даже лежащего на земле изувеченного зверя они не попытаются добить. Стадо трусов.
Стоун теряет силы. Ему тяжело оставаться в сознании. Несколько раз в толпе ему мерещится Хадир. Его лицо мелькает — и тут же теряется. Иногда Стоуну кажется, что все это сон и надо проснуться. Да, Стоун провинился и висит на столбе позора, но Хадир жив. И тогда он начинает судорожно бегать взглядом по толпе, надеясь его найти, надеясь раскрыть всем правду. Ведь если Хадир жив, то и ему тут не место. А то, что происходит сейчас, — это просто театр, чья-то шутка. Просто гребаная шутка.
После очередного разряда током Стоун решает ради интереса провести анализ своего физического и морального состояния. «Отсутствие сна, голод, жажда, потеря крови, сотрясение мозга, ребро… Интересно, думает ли кто-нибудь о том, как я все еще не сдох? А если я умру, то что сдастся первым? Тело или разум?»
— Разум. Удары током, — вставляет Павел. Стоун смотрит на него удивленно. — Электричество влияет на мозг, — поясняет тот. — Влияет на психику, на сон. Первой сдает голова.
Стоун размышляет, сколько всего он произнес вслух, считая, что говорит про себя. Кажется, за последний час он нашел себе классного собеседника и успел много чего обсудить. А кто это был? А был ли вообще? «Дикарь слышал все или только концовку? Даже сейчас я говорю вслух?»
Теперь реальность — довольно расплывчатое понятие. Вполне возможно, Стоун до сих пор там, в темной клетке, или уже мертв. Гарольду и Хадиру можно, а ему нет? А с чего бы ему жить? Чем он это заслужил? Хадир знал про посылку, а Стоун тут при чем? Браун оставил его в живых, чтобы посмотреть, как его растерзает толпа? Таков изощренный план начальника-психопата?
Реальность… Сон… Сон… Реальность. Кто бы мог подумать, что между ними такая тонкая грань?
Вот бы кто-нибудь дал ему крепкую пощечину или плеснул холодной водой в лицо.
— Павел, — звучит спокойный голос из-за спины, со стороны Сектора два. — Павел!
Дикарь открывает глаза. Стоун не может развернуться, чтобы увидеть человека за спиной, но этот голос он знает.
— Чего тебе? — Дикарь даже не пытается оглянуться. Он отвечает так, будто знал, что рано или поздно она придет.
— Как ты? — В голосе девушки слышится тревога.
— Что тебе нужно?
— Кайа за тебя беспокоится.
— Со мной все нормально. Не приходи больше, — рассерженно бросает Павел.
«Все нормально? — думает Стоун. — Если для Павла избиение, удушение и последующие пытки с применением тока — это „все нормально“, то что должно произойти, чтобы он сказал, что все не очень хорошо?»
— Ты знаешь, что, если она попросит, я снова приду.
Наступает тишина. Луна молчит. Стоуну кажется, что она ушла, но потом он слышит:
— Ты должен кое-что узнать.
Павел никак не реагирует.
— Это касается… — Она осекается. — Ладно… Я приду, когда тебя освободят.
Ты выслушаешь меня?Он все еще молчит.
— Хорошо… — отвечает она скорее самой себе и уходит.
Вновь это чувство странной зависти к Павлу. Стоун не понимает, почему именно он пользуется такой популярностью у девушек. Почему приходит Луна и интересуется его состоянием? Впустите его на ночь во второй сектор, оставив камеры открытыми, — и он перегрызет всех девушек, как лиса кур.
«Вот бы и ко мне кто пришел. Какая-нибудь красотка спросила, как я тут. Подонок. Он не заслужил такого отношения к себе. Парни боятся его, а девушки липнут. В этом нет логики».
Опять тишина.
«Нет, она ведь могла поинтересоваться и у меня, как мое здоровье. Это случилось отчасти из-за нее. Я шел за ней, когда наступил на чужую территорию! Она могла спросить у меня хоть что-нибудь… Нет, нет. Она права. Я пустое место, полный ноль. Существо, готовое топить других, лишь бы не утонуть самому. Я вспомнил твои слова. Вероятно, ты права. Парни из моей камеры и „бурильщики“ согласились бы с тобой. Но не смогут. Их больше нет. Никого не осталось… Но она могла бы спросить, как у меня дела! Я здесь, потому что спас их любимчика! Я его спас!.. В чем смысл разговора со мной? Есть для этого причина? В „Мункейдже“ для всего нужна причина. Ты мне — я тебе. Ты мне — я тебе. Ты мн…»
Ток по венам. Ток по жилам. Ток по коже. Ток по пальцам.
Темнота.
Терки движутся к завершению.
«Как долго мы будем тут висеть? И почему это „мы“? Я сам по себе. Нет, нет! Это он, это Дикарь сам по себе, а я часть „Мункейджа“… Я часть толпы! Я должен быть там, внизу, я должен вместе с остальными показывать на него пальцем и оскорблять. Зачем нас объединять? Мы не друзья, не команда. Он — все худшее, что может быть в этом месте, а я просто случайный заключенный. Лучше бы мы висели по краям! И вообще — я ничем не отличаюсь от тех подонков внизу. Каждый бы так поступил. Каждый! Мы все хотим выжить. А кто не хочет? Кто не хочет, ублюдки?! Бен! Возьмите Бена! Давай его вместо меня! Бен, Бен, Бен… Нет. Нет, он хороший. Хороший парень. Он один хороший парень. Мой друг, мой защитник… Мы с ним друзья. Мы с ним, а не с этим зверем!»
Стоун осознает, что в этих обрывках мыслей не так много логики, как ему хотелось бы. Он смеется над самим собой, над своим состоянием. Но даже смех, возможно, звучит только в его голове. Сколько раз он собирался бросить синтетику.
Во время Терок Стоун замечает на себе встревоженный взгляд Оскара. О разговоре не может быть и речи. Триста первый — человек репутации, и Стоун это понимает.
«А если Оскар поверил в сказанное Брауном? Если поверил в то, что по моей команде Дикарь прибил Хадира, чтобы забрать загадочную посылку? А если это сделал я, но просто уже не помню? Считаюсь ли я убийцей, если не планировал этого? Я ведь ни при чем! Да, сболтнул лишнего, да, попытался сесть поближе к торту, но совсем чуть-чуть. Так, чтобы дотянуться пальчиком и украсть немного крема. Как в детстве. Как в детстве. С мамой. С папой. Как в детстве».
Стоун плачет. Или не плачет. Настоящие ли это слезы?
— Дэнни.
— А?
— Не лезь пальцами, сколько раз говорила! Весь в папу.
— Ха! Это правда. Я тоже так делал.
— Ты и сейчас делаешь! Подождите, сейчас порежу. Тебе какой кусочек? Шесть лет — это не шутки.
Шесть лет… Это не шутки…
Разряд. Отключение сознания. Темнота.
Сигнал. Стоун просыпается и судорожно оглядывается по сторонам. «Мункейдж» тускло освещен. На площадке никого нет. Он поднимает взгляд. Заключенные быстро направляются к камерам. Едва ли не каждый смотрит на Стоуна и Дикаря встревоженно. Капли пота текут по лицу триста третьего.