Марионеточник

– А ты выйди к нам, Стёпочка. – Голос девочки отдалился, словно она тоже отступила от двери. – Нас в дом не пускаешь, так сам выйди. Сказать она тебе кое-что хочет, весточку передать.

– Кто?

– А вот выйди и узнаешь. Как думаешь, больно ей было умирать? Когда вода уже не вокруг тебя, а в тебе, а?

– Ты про кого, нечисть?

– Ты не знаешь, а я знаю. Я долго-долго умирала, Стёпочка. Сначала кричала, маму звала, а потом перестала кричать, потому что воды нахлебалась и дышать стало нечем. Мне так страшно было, Стёпочка! Страшно и очень холодно. Вода в болоте студёная даже летом. А я в конце осени умерла.

– Что ты делала на болоте? – Стэф сел на пол, прислонился спиной к двери.

– Клюкву собирала. Что ещё делать на болоте? – Кажется, марёвка тоже села. Даже сквозь толстую дубовую доску он чувствовал исходящий от неё холод.

– В конце осени?

– Мама сказала, что осенью клюква самая вкусная, самая сладкая. Мы её только всё никак не могли отыскать, потому что под снегом плохо видно.

Ещё и снег… А под снегом – рубиновая, как капли крови, клюква.

– Я не очень клюкву любила, но мама сказала, что Тиша болеет и ему нужно, чтобы выздороветь. Тиша – мой братик. Был… Мама его очень любила. Я тоже, наверное. Я уже не помню, Стёпочка. Вот ты кого-нибудь любил, а?

– Я и сейчас люблю, – прошептал он, прижавшись затылком к двери.

– А я вот не люблю. Не помню, как это. А тогда мама сказала, что Тиша болеет и ему нужна клюква, чтобы поправиться. И мы пошли на болото.

– А потом? – спросил Стэф, хотя был уверен, что уже и так знает ответ.

– Мама велела мне стоять и не шевелиться, пока она будет искать клюкву. Я стояла. Долго-долго стояла. Пока совсем не замёрзла. А потом пошла.

Стэф молчал. Маленькая девочка осталась одна на болоте, потому что мама её бросила. Маленькие дети никогда не задаются вопросом, почему ушла мама. А даже если задаются, то винят не маму, а себя. Ему ли не знать? Когда-то и его мама ушла. Нет, она не оставила его одного глубокой осенью посреди трясины. Она оставила его одного посреди жизни. Просто бросила. И он выплывал, как умел. У него получилось. А у маленькой девочки, которая не помнила своего имени, но помнила имя младшего братика, – нет.

– Она меня любила! – со злостью и обидой в голосе сказала девочка. – Я точно знаю, что она не специально. У остальных мамы специально, а моя меня просто… потеряла. Это я виновата… – Из-за двери послышались тихие всхлипывания.

– Ты не виновата, – сказал Стэф. – Никто не виноват.

– Ты так думаешь? – Всхлипы прекратились.

– Я знаю. Ты маленькая. И ты не виновата в том, что… утонула.

Он хотел добавить, что виновата её мама. И в том, что взяла такую кроху с собой на болото. И в том, что бросила её одну и не вернулась. Может быть, она не желала такой страшной доли своему ребёнку, но она его бросила.

– Она меня любила. – Всхлипы перешли в тихий безутешный плач.

– Конечно, она тебя любила, но ты всё равно не виновата. Ты вообще ни в чём не виновата. Не плачь.

– Ты так думаешь, Стёпочка?

– Я знаю.

– А выйдешь к нам?

Он усмехнулся.

– Нет.

– Боишься?

– Не хочу обижать таких славных малышей.

Из-за двери донёсся звонкий смех.

– Смешной ты, Стёпочка! – сказала девочка.

– Ты боишься, Стёпа, – вторил ей мальчик.

– Она сказала, что тебя убивать нельзя. – Девочка перестала смеяться. – Того Степу нельзя было. И тебя тоже нельзя.

– Кто? Кто запретил меня убивать?

– А свет от тебя идёт такой красивый, такой вкусный! И воспоминаний у тебя много. Плохих тоже. А хочешь, Стёпа, мы их заберём? Мы не будем тебя убивать, мы просто заберём то, что причиняет тебе боль.

– Спасибо, мне и так хорошо.

– Она тебя оставила. Твоя мама. – В дверь с той стороны поскреблись. – Она знала, что тебе будет больно, но всё равно бросила тебя. Она тебя не любила, Стёпочка.

– Я знаю, – сказал он и сам удивился тому, с какой лёгкостью признал эту страшную правду. Марёвка неожиданно оказалась лучшим в мире психотерапевтом. К тому же совершенно бесплатным. – Она любила искусство.

– Что такое искусство?

– Искусство – это когда красиво.

– Марь – это искусство?

– Если ты считаешь, что она красивая, значит, так и есть. – Он встал на ноги.

– Ты хороший, – послышалось с той стороны. – Ты светишься. Наверное, я не стала бы тебя убивать, даже если бы мне не запретили.

– Спасибо, – сказал Стэф, положив ладонь на дверь.

– Жалко, что ты уже вырос и стал взрослым. Но ты же всё равно придёшь, Стёпочка?

– Я приду, – пообещал он.

– Хорошо. Она тебя ждёт.

С той стороны наступила тишина, не оставляющая сомнений в том, что снаружи больше никого нет. Марёвки ушли. До рассвета оставалось ещё несколько часов, но Стэф не вернулся в кабинет. Он уселся за стол в передней комнате и положил голову на скрещённые поверх столешницы руки. Жизнь приучила его спать в любых позах и при любых обстоятельствах.

Второй раз в дверь деликатно постучали на излёте ночи. Арес беспокойно заворочался, но не проснулся. Стэф зевнул, потянулся, выглянул в окно, а после направился в сени.

С той стороны стояла Анюта. К своей пышной груди она прижимала охапку какой-то травы.

– Эй, хозяева! Есть кто живой? – спросила она громким шёпотом, словно боялась разбудить этих самых хозяев.

– Есть, Анюта, – сказал Стэф и открыл дверь. – В дом не приглашаю, ты уж прости.

Она посмотрела на порог, а потом ответила:

– Больно мне к тебе ходить, Стёпочка.

– Ты моё имя выучила, Анютка? Смотрю, популярный я персонаж у вашего брата.

– Не выучила. – Она покачала головой, а потом провела руками по волосам. – Просто откуда-то помню. Я сейчас мало что помню. Пусто тут. – Указательным пальцем она постучала себе по виску. – Как будто болотный туман вместо мозгов.

– Это потому, что ты умерла, Анюта, – сказал Стэф с жалостью. – Ты умерла. Поэтому и туман.

– Неправда! – Она вскинулась, замахнулась на Стэфа пуком травы, а потом вдруг затихла, опустила руку. По пухлым щекам покатились горючие слёзы. – Померла, говоришь?

Стэф молча кивнул.

– А… давно?

– Больше десяти лет назад.

Она ахнула, спрятала мокрое от слёз лицо в ладонях.

– Как же мамка моя? Я ж у неё одна. Как же она без меня?..

– У неё всё хорошо. Не плачь, Анюта, – сказал Стэф.

– Хорошо? – Она убрала руки от лица. – Живая она хоть, мамочка моя?

– Живая. Три года назад переехала из Марьино в Змеиный лог к своему… другу.

– К дядьке Игнату, что ли? – Анюта улыбнулась. – Давно надо было. Он ещё со школы за ней увивался. К нему? – Она вопросительно посмотрела на Стэфа.

– К нему. Занялись мелким бизнесом. – Стэф улыбнулся. – Заготавливают и продают иван-чай.

Полное Анютино лицо тоже расплылось в улыбке.

– Узнаю дядьку Игната! Он тот ещё коммерсант. Идёт хоть бизнес у них?