Маша

Я тогда еще плохо знала своего будущего мужа. Слова матери, брата, друзей и знакомых на него никак не действовали. Иначе меня в этом шикарном доме, в этой роскошной кухни, и за этим столом с итальянской скатертью давно уже не было бы. Меня и во двор не впустили бы. Я находилась в счастливом неведении, не зная о том, что все мои старания довести до белого каления Светлану Евгеньевну сводятся к нулю. И даже если бы я вдруг сняла майку и, подпрыгнув, громко закричала “сиськи”, широко улыбаясь, я ничего этим не добилась бы.

Всё решал только Максим! Всё, что касалось лично его. Оттого он был таким спокойным, и откровенно развлекался с моего “шоу”.

Управлять моим будущим мужем, и то с огромным трудом, мог лишь его отец.

Но как я сказала ранее, я об этом даже не догадывалась, следовательно, верила, что сейчас вылечу из этого дома, как пробка из бутылки шампанского, бросая свою последнюю “бомбу”:

– Да мне пофигу! – ответила я с чувством, распальцовывая пальцы, – Что в рот попадет, то и смокчу. Мои бывшие любовнички… Ой, пардон! Мы ж тут все культурные люди… Короче, они водили меня в разные места. Я всеядна. А что вы на меня так смотрите, мама? Когда жрать охота, "рогатку" и за кусок хлеба приходится раздвигать! Это у меня не постоянная практика, разумеется, но бывало несколько раз, скрывать не буду. За ребеночка не переживайте. Я просила их кончать в тряпочку. С вашим сыном завяжу с этим делом навсегда. Я ж, нынче, буду жить, как "кот за пазухой." Тем более у вашего младшего сына такая "балабеська", что остальные кажутся природным недоразумением.

Рома изменился в лице, а Максим ухмыльнулся, качая головой.

Светлану Евгеньевну передернуло от омерзения, и она скрипучим голосом обратилась к сыну:

– Максик, любовь моя, где ты ее подобрал? С какой помойки?

Ага, подумала я, вот и полезла вся "аристократия" с этой женщины. Таблетки подействовали и теперь она стала похожа на змею, жаля не только словами, но и взглядом.

Максим, надменно улыбаясь одной стороною губ, ответил:

– На улице. Это была любовь с первого раза, мама. То есть взгляда.

Я покраснела. Понимаю, что я весь вечер несла полный бред, от которого не то что покраснеть, а вообще сгореть от стыда можно, но когда о таких вещах говорил этот мужчина своим бархатным обворожительным голосом, я сразу превращалась в стеснительную маленькую девочку. Из всех людей на земле, один лишь он имел надо мной такую сильную власть.

Его мать опешила:

– На какой еще улице? Что ты там делал?

Братья посмотрели на мать, как на больную, ошарашенные идиотизмом её вопроса.

– Мама, а что можно делать на улице? Гулял я, свежим воздухом дышал.

– А она там чем занималась?

– Спроси у нее. Я откуда знаю? – с раздражением ответил ей Максим, и запустил длинные пальцы в густую челку, поднимая ее вверх. В итоге волосы ложились волнами, обрамляя его красивое лицо.

Светлана Евгеньевна развернулась обратно ко мне:

– Что ты делала на улице, прости меня, Господи? Уверена, что не захочу узнать ответ.

Она дура, или просто прикалывается, задавая мне глупые вопросы, словно я имбицилка какая-то? Я возненавидела эту женщину всем сердцем.

Я не пыталась влезть в эту семью. Упаси меня Господи! Я сделала все, чтобы они вспоминали обо мне, как о самом страшном кошмаре. Только дело в том, что даже если бы я была скромницей и умницей, в принципе каковой и являлась, эта синеглазая гадюка однозначно никогда бы меня не приняла в свою знатную семью по доброй воли.

Я могла быть хорошей хозяйкой, великолепным поваром и до безумия любить ее младшего сына, сдувая с него пылинки, окружив заботой. Но… В этой великосветской семье такой, как я, места нет. И никогда не будет.

Слишком разные слои общества. У нас разная жизнь и разные пути.

Эти люди привыкли жить в роскоши, а меня с рождения окружала бедность.

Эти люди имели влиятельных друзей и такие же связи, устраивая шикарные праздники, а я в свой дом стеснялась приводить друзей, потому что он пропитался смрадными запахами спиртных напитков и сигаретного дыма, что оставляли после себя собутыльники моей матери. А единственным праздником для меня был мой день рождения, и про тот мать и сестра благополучно забывали, в отличии от одноклассников, одногруппников и близких друзей.

Эти люди вкушали дорогие яства и носили модную одежду последних брендов, для меня же деликатесом был хлеб с маслом, и донашивала я перешитые, после кого-то, вещи.

Мне вовек так не жить.

Я просто не имела право на такую жизнь, и на такого мужчину, что сидит рядом со мной. Между мной и ими огромная пропасть.

Мне вдруг захотелось встать и уйти. Молча. Не оглядываясь. Я не должна здесь находиться. Будто, прикоснувшись к прекрасному цветку своими руками, покрою его грязью.

Таким брезгливым взглядом смотрела на меня мать Максима с момента, когда увидела меня впервые. Ее сильные властные глаза отправляли один и тот же посыл: “Ты – ничтожество!”. И я ей поверила! Да – я пустое место! Мне никогда не стать такой, как она. Вот за это я возненавидела ее всем сердцем. Даже больше, чем Максима.

Она вправе меня унижать, только потому, что родилась в нужном месте в нужный час. Моей же вины не было, что мне такой удачи не выпало. Права была Маришка! Для таких людей я грязь под ногами. Меня душили рыдания. Но я не заплачу. Эта женщина с голубой кровью никогда не увидит моих слёз.

– Долго еще ждать, пока ты из себя выдавишь еще одну гадость? Или ты язык свой грязный проглотила? Чем ты занималась на улице, спрашиваю? – требовательным голосом, повышая тон и сверля меня синими глазами, повторила вопрос Светлана Евгеньевна.

– Мама, не надо с ней так раз… – начал было Рома, но мать закрыла ему рот одним взмахом руки в его сторону. Затем скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

– Бражки обпилась и не успела дойти до дома, – тем же тоном и взглядом ответила я ей, повторяя ее жест, – пришлось срать под кустом.

По кухне прокатился громкий, чистый и высокий смех Максима. Он смеялся и не мог остановиться. Больше он не сдерживал себя, как пытался делать во время моего спектакля перед его родными. Вытирая пальцами слёзы, выступившие из глаз, он снова и снова заходился смехом.

– Маша, твою ж мать… Это уже перебор был… – сказал он, и снова согнулся пополам от новой вспышки. Я смотрела на него и улыбалась, как идиотка. У него такой же красивый смех, как и все остальное в нем.

Его мать выпучила на меня синие глазища, а Рома с отцом застыли в немом ужасе от услышанного, и смотрели на меня, как врачи смотрят на пациента психбольницы.