Мастер и сыновья

— Ну как, одумался? Есть ли творец всего, всевидящий и всемогущий?

Кризас отрицательно трясет кудлатой головой. Минуту пчеловод роется в кармане, может, ищет мелочь за марш, но тут горбунок прерывает игру: его осенила хорошая мысль, как по-дружески подковырнуть знатока латинских писаний:

— А правда, Адомас, что в аду будут вечные стенания и скрежет зубовный?

— Правда… Никак, собираешься?

— Ох, какой ты догадливый! А как тем, у кого зубов нет? — раскачивает свой зуб Кризас. Пасечник не находит что ответить, только бороду мнет. Агота прерывает их спор, ибо знает она, что иначе это не скоро кончится. Вместе с отцом приглашает в избу рослого гостя, который грозит мастеру пальцем:

— Сегодня мы еще потолкуем!

Кризас семенит следом и орет во всю глотку:

— Дорогу, рыбешки! — сом плывет.

Раяускас заходит пригнувшись — во всем Паграмантисе нет таких дверей, в которые бы он мог войти выпрямившись. Любовно поглядывает пчеловод на молодых, обнимает их, гладит своей шелковой бородой. Радуется и горшеня — пополнение в его полку, еще одна борода.

С почетом, словно Адама — библейского праотца, великана усаживают возле молодых^

— Ради бога, Адомукас, не вставай — потолок прошибешь! — не оставляет его в покое музыкант, держа свой смычок.

Веселеют старики, все непринужденнее течет их беседа. Но вот пиршество стихает, будто снова переступил порог какой-нибудь почетный гость. Это, по просьбе друзей, Кризас встает читать стихи. В последнее время на деревенских увеселениях вошли в моду декламации портного. Кто хоть раз видел и слышал, как он читает, не может нарадоваться, и теперь все с нетерпением ждут начала. Из углов, из-за стола кричат:

— Кризутис, про паграмантских девок!..

— Пускай про книгоношу скажет!

Смотрит портной на просителей, улыбается, словно взвешивая, что у него самое лучшее, потом, закинув руку за спину, другой ухватившись за лацкан пиджака, лишь разок откашливается, прочищая дорогу голосу, и начинает.

Кто ел, тот поспешно проглатывает кусок, кто поднимал стакан или кружку, тихонько ставит обратно, а новоприбывшие здороваются лишь кивком головы и бесшумно замирают у порога. Медленным, четким, чуть дрожащим голосом читает Кризас про долю горемык, про барщину, про стародавние времена. Застыли старики с погасшими трубками, бабы подносят к глазам уголки косынок. Кризас рассказывает в стихах о погибшем далеко от Литвы, в холодном сибирском краю, книгоноше, которого угнали жандармы, заковав в кандалы, не за душегубство или злодейство — за то, что призывал он братьев говорить на языке матери и пробуждал спящих сынов отчизны.

Сверкают глаза сказителя, западают его щеки, когда он начинает греметь необычным для него зычным, призывающим голосом:

Кто же он, царь? Страны властелин? Правда, что в мире он — божество? Сгинул бы в пышных дворцах он один, Если б не лили мы пот за него. Братья и сестры, в ком воля живет, Смело за равенство в бой выходите!.. Всех дармоедов свергнет народ. Цепи тиранства сбейте, сорвите!..

Кризас умолкает и пятится к стене. Все настолько взволнованы, возбуждены, что ни один не осмеливается заговорить. Кто стискивает кулак, кто сглатывает подступивший к горлу горячий комок.

— До чего же складно… Господи ты мой, подумать только…

— А чтоб тебя, швец! — я аж прослезился… — Раяускас пальцем трет глаз. — Подойди, расцелую.

Голубят Кризаса бабы, зовут друзья, а он торопливо опрокидывает кружку, приставляет к груди скрипочку и, взмахнув смычком, весело:

— Полечка! Эх, ух! Тирля-тир-ля! Эй, Адомас не век живем, может, завтра сгнием! — хватай, которая помягче!

Только портной способен на такое: растрогал, пробудил ненависть к тиранам, сочувствие к горемыкам и снова заражает всех весельем.

В самом разгаре танца на дворе раздаются крики.

Ребятишки выбегают на улицу, а танцующие вытягивают шеи к дверям.

— Козу. Какалас… — объясняют вернувшиеся.

— Что там такое? — встает из-за стола Йонас.

— Какалас хочет вашей козе бороду подпалить, вон, ловит…

Еще не успел мальчишка сообщить это, как притихшая горница уже слышит хохот и русские слова у дверей:

— Ничаво, пойдем!

Им отзывается голос Андрюса. На пороге появляются трое мужчин. Сын мастера шагает последним, подталкивая перед собой присяжного свидетеля Какаласа, которого можно купить для любого дела, и не менее знаменитого его компаньона Слункюса. Так уж повелось — вечно они припрутся незваными. Должно быть, недавно кто-то разукрасил Слункюсу лоб — до сих пор там красная заплата.

Так подталкивая, понукая друг друга, еле держась на ногах — явно хватили где-то по дороге для храбрости, — дружки вваливаются в избу. Веселье сразу затихает. Никто их не встречает, не принимает у них картузов. Даже сам хозяин глядит исподлобья, сжимая трубку.

Какалас, проблеяв несколько слов по-русски и нарочно коверкая литовские слова, плетется к молодым, протягивая им руку. Андрюс усаживает дружков. Слункюс, вытащив бутылку из кармана, со стуком ставит ее на стол:

— Невибращайте ви… внимания!..

Проходимцам все равно, ждали их здесь или они липшие. Слюнявые, замызганные, а хозяйничают как дома. Андрюс подносит им еду: вытаскивает у других из-под носа холодец, пирог, приглашает закусить. Дескать, сегодня им еще предстоит работа. Толстый, с румяными щеками Какалас, хлопая по своей голове бутылкой, вышибает пробку, чем до слез веселит приятелей, а Слункюс, поблуждав взглядом среди сидящих и стоящих, замечает Кризаса и манит его пальцем:

— Швец, гадина… Построил на дереве будку… ты над нами издевался!.. Ерунда… Ты мне сшил, порвалось..

— Я-то сшил — забор порвал, — отвечает Кризас, и гости одобрительно гудят.

— Швец, дьявол, ты ма-алчи, сукин сын… я тебя! — грозит пальцем Какалас. — Валяй казачка — получишь водки, кудлач!

— Может, другой танец тебе понравится — кнут для незваного гостя? — спрашивает портной, брякнув по струнам.

Почти все гости смехом отзываются на шутку музыканта. Гончар добавляет:

— Этому танцу и я подыграю!

Оттопырив губу, искоса поглядывая на смеющихся, даже согнувшись, Какалас копается в жилетном кармане. Отыскав мелкий медяк, швыряет через головы гостей музыканту:

— Подбирай!

— Ты бросил — ты и подбирай. Не будет музыки за Иудин сребреник!

Вполголоса поддерживает портного вся изба. Даже мастер вытаскивает изо рта трубку, чтобы хихикнуть. Ох, поделом таким, что шляются под чужими окнами да водятся с урядником! Еще лучше было бы, если б нашелся человек, который подкоротил бы им языки — перестали бы начальству наушничать!

Сначала и Какалас присоединяется к общему веселью, захлебываясь от глупого смеха, пока его пропитанные водкой мозги не соображают, над кем потешаются.