Мастеровой

После совещания Федора обступили офицеры. Спрашивали все: как угораздило его ввязаться в бой с германцами, как показали себя пулеметы и бомбомет. Как вели себя противники… Федор отвечал, пока не охрип. Хорошо, что пришел на выручку Куликов.

– Извините, господа! – раздвинул он толпу. – Вы совсем замучили коллегу. Он ведь только с поезда. У вас будет время расспросить его подробно. А сейчас, как командир штабс-капитана, увожу его с собой.

Он взял Федора под руку и вывел из толпы. Следом увязался Рогов.

– Удивил ты нас, – сказал Куликов, когда все трое оказались в кабинете капитана. – Хотя нет, не удивил, я чего-то эдакого ожидал. Но не думал, что случится скоро. Господин штабс-капитан… – улыбнулся он. – Вы, надеюсь, не откажетесь провести вечер у нас? Выпить за успех, хорошенько закусить? – он потер ладонями. – Я отправлю посыльного жене. Пусть готовит стол, приглашает Алевтину. Так ведь, Миша? – посмотрел он на Рогова.

– Разумеется! – ответил капитан. – Жены не простят, если мы придем без нашего героя.

– Извините, господа, – попытался отказаться Федор. – Завтра непременно буду, но сегодня не могу. Я еще Юлию не видел.

Рогов закашлялся. Куликов посмурнел лицом.

– Ты присядь, Федор! – указал на стул. Затем открыл шкап и достал из него бутылку коньяка и три стопки. Разлил по ним коричневую жидкость. – Выпьем, господа, за штабс-капитана Кошкина! До дна!

Федор повертел в руках стопку, но, решив, что от одной не опьянеет, опрокинул в рот. Следом дружно выпили капитаны.

– А теперь слушай меня, Федор, – Куликов поставил стопку. – Не ходи к Юлии. Нет ее в квартире. Сбежала с гвардейцем в Петербург.

– Да что вы говорите?! – возмутился Федор. – Быть этого не может! Она же провожать меня на станцию приезжала. Целовала, обещала ждать.

– Убежала, Федор, – буркнул Рогов. – Это правда. Ты прости нас за дурную весть. Но на то мы и друзья, чтоб об этом не молчать.

– Выпей! – Куликов вновь наполнил стопку и придвинул ее Федору. Тот взял и опрокинул в рот, не почувствовав ни вкуса, ни крепости напитка. На него накатилось отупение – будто колом по башке огрели.

– Держись, друг! – прозвучало в голове. – Понимаю, что душа болит. Я такое тоже пережил. Соберись! Ты мужчина.

– Как это произошло? – спросил Федор офицеров.

– Приезжали в Тулу два хлыща из Осененных, – начал Куликов. – Князь Вяземский и граф Васильчиков. Вроде как на стажировку в местный полк. Только больше посещали рестораны и увеселительные заведения. Тут Дворянское собрание объявило благотворительный бал. Наши жены на него пошли, да еще Юлию Сергеевну с собою потащили. Дескать, нечего скучать, раз жених в отъезде. Как я после Полину отругал! Только дело сделано. На балу Юлия Сергеевна с князем познакомилась. Нравы там свободные: раз пришел, так танцевать изволь. А потом пошло, поехало. Ресторан, гуляния в саду, пикничок на берегу реки… Вскружил князь голову твоей невесте. Из гимназии уволилась, забрала деньги в банке, села с Осененным в поезд и уехала.

– Вы откуда знаете? – спросил Федор. – Про гимназию и банк?

– Тула небольшой город, – ответил Куликов. – Не печалься, Федор! Если она сейчас сбежала, то куда бы хуже вышло, если б обвенчаться бы успел. Вот тогда – скандал. Знаю про такие случаи. Жаль смотреть на брошенных мужей. Ветренная особа твоя бывшая невеста. Променять такого жениха!

– Кто я по сравнению с князем? – вздохнул Федор.

– Сволочь он! – сказал Рогов. – Щеголь и пустышка, как многие из Осененных. Мне ль не знать? Юлия Сергеевна еще очень пожалеет, что связалась с подлецом. Прибежит обратно. Только ты не вздумай принимать. Техник это мог бы, офицеру же нельзя. Сослуживцы не поймут.

– Забудем этот грустный эпизод! – сказал Федор. Коньяк подействовал, он ощутил, как воротилось сознание и притихла боль. – Расскажите, как съездили на испытания? Я-то много говорил, ну, а вы – ни слова…

К дому Куликова они подъехали уже в вечор. Трое офицеров выбрались из коляски и, войдя в подъезд, поднялись по лестнице. Следом шел извозчик с кульками и корзиною в руках – перед тем, как ехать праздновать, друзья заглянули в лавки. В знакомой Федору гостиной их встретили жены офицеров и какая-то барышня. Всех опередили дети.

– Папа! Папа! Дядя Федор! – закричали малыши, рванувшись к ним.

Куликов, присев, обнял дочек, Рогов – сына. Федор взял у извозчика кульки со сладостями и раздал детям. В ответ был расцелован девочками. Игорь целовать его не стал, лишь поблагодарил степенно. Правда, свой кулек немедленно открыл и потащил из него конфету.

– Балуете вы их, Федор! – сказала Алевтина, подходя. – Зачем, столько принесли?

– Так ведь дети, – ответил он, разведя руками. – Так приятно видеть радостные лица.

– Ну, а нам приятно видеть вас, – сказала подошедшая Полина. – До чего же красит вас мундир! Правда, дорогая? – спросила у подруги.

– Мундир каждому к лицу, – подтвердила Алевтина. – Кстати, Федор. Ко мне в гости заглянула родственница. Позвольте я представлю вас. Варвара Николаевна Оболенская. Штабс-капитан Федор Иванович Кошкин.

– Приятно познакомиться, – щелкнул каблуками Федор. В шашке не запутался – оставил ее горничной.

– Мне тоже, – улыбнулась барышня.

Федор посмотрел на нее внимательно. Невысокая, но симпатичная. Овальное лицо с курносым носиком, большие серые глаза. Лоб высокий, упрямый подбородок. Густые волосы с рыжинкой, конопушки возле носа… Одета не богато, но со вкусом. Строгого покроя платье с рукавами до запястий и воротником под горлышко выразительно обрисовывает фигуру. Весьма достойную, к слову.

– Она тут, конечно же, случайно, – хмыкнул в голове Друг. – Мимо проходила и зашла на огонек. Быстро на замену подогнали.

– Я вас видел где-то, – произнес Федор, не обратив внимания на реплику. – А припомнить не могу.

– Приходили к нам в библиотеку, – улыбнулась Оболенская. – Я вам книги выдавала.

– Вы о сем потом поговорите, – прервала их Полина. – А сейчас прошу к столу. Кушанья остынут.

Предложение нашло отклик. Мужчины помогли дамам занять стулья, сели рядом. Федор оказался подле с Оболенской – кто бы сомневался? Потекло привычное застолье. Пили за успех господ изобретателей, офицерский чин и должность Кошкина, за прекрасных дам. Федору в который раз пришлось рассказать о бое на границе. Хоть старался говорить он кратко, опуская страшные подробности, дамы ойкали и закатывали глаза. Лишь Варвара не выказывала чувств, только пристально смотрела на рассказчика. И в глазах ее мелькало нечто непонятное – то ль восторг, то ли уважение, то ли все разом. Отвлеченный разговорами, Федор на какое-то время оживился и забыл о потере. Но потом снова накатило: он ушел в себя и замолчал. Полина показала на него глазами подруге.

– Федор! – окликнула Алевтина. – Вы задолжали мне романс. Не хотите спеть? И Варвара вас не слышала.

– А? Что? – очнулся Федор. – Романс? Я сейчас.

Он встал и подошел к пианино. Сел на табурет и откинул крышку инструмента. Пробежался пальцами по клавишам и запел негромко:

Потемнеет серебро, померкнет золото, Поизносятся и вещи, и слова. Из альбомов улыбнется нежно молодость, Из-под плит проглянет тихая трава. Все на свете перемелется, век сменится, Пронесутся годы, словно с горки вниз. Только ты, душа, суровой жизни пленница, Из меня, как из темницы, смотришь ввысь…[6] Он ударил по клавишам и возвысил голос: Душа болит, а сердце плачет, А путь земной еще пылит. А тот, кто любит – слез не прячет, Ведь не напрасно душа болит…