Москаль
Шрифт:
— Дир Сергеевич, вас к телефону.
Дир Сергеевич увидел перед собой крупный, несчастный нос и тоскливые глаза Рыбака. Отмахнулся:
— Какой еще телефон?
Роман Миронович приставил трубку к уху, проверил:
— Вас. Сын.
Отвернувшийся было в сторону назревающего интересного события, Дир Сергеевич замер:
— Кто?
— Сынку ваш, Михась.
Майор глядел на «наследника» со жгучей завистью во взоре.
Тот медленно протянул руку к прибору, словно собирался ощупать шаровую молнию. Еще держа трубку на некотором расстоянии от уха, он уже услышал: «Папа, папа, это я, папа!» На него
— Здравствуй, сынок, — сказал Дир Сергеевич почти нормальным голосом.
— Наконец–то! Это я, папа.
— Я понял, сынок. Ты откуда?
— Отсюда, из Кембриджа.
— Как учеба?
— Учеба? А, учеба, хорошо. Короче, нормально, я чего хотел.
— Чего, сынок?
После некоторого затрудненного молчания, изменив немного голос, студент произнес:
— Мне тут мама звонила…
— Мама?!
— Да.
— И что, что она сказала?
— Понимаешь…
— Понимаешь, Миш, я хотел к тебе приехать.
— Она сказала…
— Но не смог я сейчас… я в горах сейчас, я объясню потом, ты понимаешь?
— Да, ладно.
— Я приеду, я обязательно приеду. Уже скоро. Я тебе позвоню и приеду.
Сын, после некоторого молчания, попытался продолжить:
— Знаешь…
— Что?
— Мама сказала…
— Что она тебе сказала?!!!
— Ну…
— Не бойся, говори, я тебе все объясню.
— Сначала она сказала, что приедет и все расскажет. А потом перезвонила и…
— И что? Ну что? Что?!
Сын несколько раз тяжело вздохнул:
— Она говорит, что ты не мой отец. Что ты не отец. Что ты молчишь?
— Да, сынок, да.
— Она говорит, что не хочет меня расстраивать. Она скоро приедет, и все будет хорошо. Но ты не мой отец. Я тебе не сын. Она так говорит.
— А кто?
— Что «кто»?
— Кто отец? Кто твой отец?
Внимание собравшихся на каменной полянке разделилось. Они не знали, за чем интереснее следить — за джипом или за разговором.
— Ну уж ты не молчи, Миш, если ты знаешь, должен знать и я, — уговаривал Дир Сергеевич ненормально ровным голосом.
Сын проговорил быстро, как перебегают по камешкам ручей, чтобы не свалиться, остановившись.
— Мама говорит, что мой отец — дядя Аскольд.
Дир Сергеевич зачем–то кивнул.
— Что ты молчишь, папа?
— Я не молчу.
— Ты молчишь, папа!
Дир Сергеевич потянулся, чтобы снять очки, но раздумал.
— Папа, я все равно тебя люблю, ты все равно мой отец. Я не верю. Мама на тебя обиделась и зачем–то это говорит. Она уже скоро приедет, и я ей скажу… Я не хочу! Так не бывает!
Глотнув несколько раз непокорный воздух неловко открытым ртом, Дир Сергеевич пообещал:
— Я тебе позвоню, — и зашвырнул трубку в направлении горной гряды. В этот момент ему были отвратительны и высокая неподвижность, и кристальная белизна.
7
То, что Дир Сергеевич претерпел сокрушительный разговор с сыном, поняли все, хотя никто, конечно, не знал деталей. И никто не понимал, как себя вести. И в каких действиях вообще есть теперь потребность.
Кривоплясов выглядывал из каменной норы, стоя на четвереньках,
и, кажется, собирался отступить поглубже внутрь горы, чтобы там укрыться от необходимости участвовать во всем этом мутном кошмаре.Майор продолжал переживать по поводу своего сына. Родительские проблемы «наследника» как бы спутались с его собственным отцовским ужасом, отчего все сделалось и непонятнее, и болезненнее. Майор переводил взгляд с одного из присутствующих на другого и с воющей тоской в сердце понимал, что так и не может понять, что же ему теперь делать. Не делать же ничего — было невыносимо!
Рыбак почесывал подбородок уголком письма и тоже страшно тосковал, что наступивший момент еще меньше годится для передачи послания, чем все предыдущие. А ведь уже почти не осталось времени, и у него угрожающие указания на этот счет.
Патолин пил теплую воду из пластиковой бутылки, закрыв глаза. Кастуев стоял с протянутой к бутылке рукой.
И тут в самый центр немой и перенапряженной сцены прилетает пыльный грузовой джип с тремя озабоченными господами, двое в кабине, один с автоматом в кузове.
— Где Тахир? — крикнул Рустем недовольно.
Всем было не до него и, конечно, не до его брата. Кастуев, более других посвященный в семейную ситуацию «хозяина Памира», взял объяснения на себя:
— Тахир уехал.
— Как уехал?
— На своей машине. С Кляевым.
— С ученым?
— Да, с ученым.
Рустем размазал по лицу полосы потной грязи, в которую превратилась пыль:
— Зачем ты его отпустил?!
— Кого?
— Тахира, кого?!
Бобер, сопровождавший «хозяина», наклонился к утолившему жажду Игорю и тихо пояснил:
— Рустем считает, что Тахир ненормальный, над ним все смеются в кишлаке, ему нельзя уезжать.
— Ты что, не понял, у него плохая голова? — Рустем непреднамеренно навел на Кастуева свой «калашников».
Только этой радости еще не хватало, подумал Патолин. О том же подумал майор, но как–то отстраненно, как сквозь пыльное стекло воспринимая происходящее. «Наследник» просто был в ступоре, стоял выпучив маленькие красные глазки на непонятную, болезненно ненужную сцену.
В этот момент опять запиликал узел связи. Все невольно посмотрели в его сторону. Вторую оставшуюся в наличии трубку взял Рыбак, оказавшийся ближе всего к аппарату. Выслушал, поскребывая ногтем большого пальца обширный свой нос.
— Ну? — был обращен к нему общий немой вопрос.
— Звонил некто по фамилии Конопелько.
— И?
— И просил передать вам, Дир Сергеевич, что он белорус. И все дети его — белорусы.
Елагин и Патолин, конечно, поняли, о чем речь, но Игорь не видел, как приступить к объяснению, а майору было плевать, будет что–нибудь объяснено или нет.
— И это не все, — вдруг бодро отрапортовал Роман Миронович, — вам еще и пакет. Письмо, Дир Сергеевич.
В этот момент младший Мозгалев тоже добрался своим оглушенным сознанием до сути сообщения и резко подбежал к пункту связи, чтобы нанести по нему мстительный удар — у него не было уже никаких сил терпеть состояние нарастающего бреда. Рыбак сунул ему письмо, думая, что «наследник» стремится немедленно приступить к чтению. Дир Сергеевич матерно выругался в трубку и швырнул ее в еще большей ярости, чем давеча первую. Она расколошматилась о свод пещеры, в которой ховался Кривоплясов.