Москаль
Шрифт:
— Что это?
— А ты прочти, Сашку.
Елагина немного озадачил этот «Сашку», никогда ничего подобного Рыбак себе не позволял. Может, наступает что–то вроде последних времен и всякая чувствующая натура преображается в ожидании конца и ищет защиты хотя бы в родном языке? Майор порывисто шагнул к нему, словно опасаясь, что тот передумает.
7
— Знаешь, Коська, а мне не очень–то нравится Азия. смотрю вокруг — нелепое место, голая геология, но очень по–русски было взять все это да и присоединить. Нам надо где–то испытывать свой дух.
— Как это?
— Да вот так. Сказал бы: «Не хочу обратно! Остаюсь хозяином Луны!» Не в том смысле, что там рай, а из–за масштабности натуры и потребности в испытании.
— Розанов бы не остался.
— Вот–вот, понимаешь. Тому бы ложку сметаны в пасть и уткнуться носом в прокисшие домашние тряпки. Я как–то задумался: такой вид русскости, домашней, пахучей, застольной, как у Розанова…
— Это ты о чем?
— Да ладно, это так — вбок, как пишут в пьесах. Главная моя мысль — недовольная.
— Чем?
— Взять хотя бы тебя, Константин.
Кривоплясов развел руками: мол, бери — для дела я и себя отдам.
Россия
1
— Аля, ты?
— Да, я. Чего тебе, Света?
— Почему голос не твой?
— А у тебя тон дурацкий. Простыла я.
— А я в ужасе.
— Что случилось?
— Знаешь, Аля, а он ведь улетел.
— Кто? Митя? Куда улетел? В Англию? Откуда ты знаешь?
— Секретарша сказала. Знаешь, что? Я решила действовать. Пока не поздно. Пока я еще могу как–то повлиять на Мишу! Объяснить ему все.
— Что ты хочешь ему, мальчику, объяснить?!
— Иначе я его потеряю!
— Свет, погоди, ты хочешь ему сообщить, что Митя не его отец?
— Не только. Я не хочу потерять сына.
— Ты скорее потеряешь его, если втянешь в эту, в эту…
— Втяну!
— Я тебя прошу, Света!
— Я тебя слушаю и знаешь, что тебе скажу?
— Скажи.
— Ты не на моей стороне, Алечка.
— Я сейчас ни на чьей стороне, выясняйте свои отношения с Митей, хоть загрызите друг друга, но мальчика–то зачем пытать?
— Ты зря не взяла его себе.
— Кого, Света, ты рехнулась?
— Чего ты не взяла его себе, этого ненормального Митеньку?
— Ты опять за старое. Ты знаешь прекрасно, что это он меня не взял.
— Ладно, Аля, ладно. Пока, мне нужно позвонить.
— Если ты сделаешь это — прощай!
Гондвана
1
— Вот ты говоришь, тебя выгнали из издательства.
— Это издательство со мной вместе выгнали, — сказал Кривоплясов, пытаясь остановиться, правду он предпочитал говорить, чувствуя крепкую опору под ногами.
— Да–да, помню. Вы снимали этаж у какого–то большого патриота, а он вас выгнал.
— Этот патриот, наоборот, нас терпел, а мы его обманывали, мы не платили аренду полгода, у нас казаки были в начальниках, вешали ему лапшу: мол, мы свои, развернемся — и уж тогда… а когда…
— Да плевать я хотел на это, терпеливы не только патриоты, и опять–таки не в этом дело.
Я про то, что вы там издавали.Кривоплясов опять остановился:
— Да, издавали.
— Согласись, и не обижайся, издавали вы странную литературу.
Кривоплясов продолжал стоять, сопротивляясь попыткам друга увлечь его дальше по кремнистой тропе.
— Чем же странную? Русскую.
— Ну кого вы там издавали… Я придумал название для всего того шершавого чтива, что ты выпускал в свет, обманывая патриотического мецената. Это племенная литература.
— Племенная? Как это? На развод?
Дир Сергеевич остановился и сильно, со злостью помотал головой.
— Не остри, тебе не идет. Племенная — значит литература русских как племени.
Кривоплясов неприязненно молчал.
— У каждого народа есть такие авторы. Больше всего у поляков. Все эти Жеромские, Тетмайеры, Ожешки, Реймонты — нобилиат. Кстати, и у хохлов: Стельмах, Загребельный, Иван Франко, Украинка Леся, Панч, только не журнал, а Петро Панч. Они есть везде, у всякого народа. У всякого племени есть певцы, у каждого племени есть набор комплексов, страхов и упований, и они у всех примерно одинаковы. Вся тайна в том, почему Шекспиры и Сервантесы, к примеру, это не только племенная, но и мировая литература! Вот почему у каждого народа может быть свое государство, но не у каждого может быть своя империя.
— Ты мне лекцию читаешь, Митя?
— А хотя бы и? Прежде чем обижаться, постарайся понять.
2
Елагин закончил читать. Автоматически сложил письмо по сгибу, попробовал засунуть в конверт, оно зацепилось краем и не пошло. Майор так и отдал его в потные пальцы Рыбака.
— Ну? — спросил тот, в свою очередь пытаясь владить лист в конверт.
— Кто тебе его дал?
— Дочка. Дочка этой бабки, Янины Ивановны Гирнык. Регина Станиславовна.
— Нет тут какой–нибудь… Короче, не выдумка? Не подлог какой–нибудь?
Рыбак медленно пожал плечами, словно ими и думал в этот момент.
— А на кой ей подлагать?
Елагин встал было, но снова сел.
— Значит, правда. Хотя слишком как–то… — Он повернулся к Патолину. — Ты ведь тоже ездил? Как она тебе? И почему сразу не отдала?
Игорь вытер ладони о комбинезон:
— Старуха еще была жива. Они, конечно, хотели отмыть память своего мужа и отца… Да и я тогда в этом направлении не копал. Для меня было главным — установить, чей ребенок Дир Сергеевич. От капитана Мозгалева или все же от любовника Клавдии Владимировны, этого хохла, который вилами заколол капитана. Я выяснил, что не от него — ну вы помните, там было несовпадение по срокам. Мы решили, что вдова нагуляла второго сына уже в Челябинске или где там.
Патолин продолжал вытирать руки. Кастуев, все это время нехорошо облизывавшийся, тоже вступил в разговор:
— Что–то я не верю!
— Во что ты не веришь, Юрко? — спросил со смешком Роман Миронович.
Кастуев даже не посмотрел на него.
— Не верится, вот и не верю. Представьте, Западная Украина, крохотный городишко, все всех знают, есть четыре друга, к одному из них неровно дышит жена москальского офицера. Офицер идет разбираться с парубком, его закалывают вилами на пустыре за мельницей. Парубка тут же арестовывают, судят и сажают.