Москаль

— Ну?

— Мне не верится, что после такой развязки трое закадычных друзей парубка не зарываются в землю, не сидят ниже травы, а начинают по очереди навещать несчастную вдову. Наша западенская бабушка утверждает, что вдовушка чуть ли не сама их зазывала. Клиника какая–то.

— Почему клиника? — не согласился Патолин. — Сама! Извращенное чувство вины. Если, как утверждает западенская бабушка, Клавдия Владимировна сама добилась Сашка, то мужа, значит, не любила и себя считала виновницей всего, что произошло.

— Странный способ возмещения убытков, — заметил Кастуев.

— В жизни, хлопцы, и не такое бывает, — высказался и Рыбак.

— А нам–то ты зачем письмо показал? — набросился на него Елагин. — Нам–то зачем это знать?

— Одному знать тяжело. А я и отдать не могу. Что хотите со мной выполняйте — не могу.

Кастуев снял с пояса флягу и крупно отпил из нее.

— Так что же это получается? Что Дир Сергеевич у нас хохол?!

3

— Вот я и пытаюсь понять, когда и почему племенная мысль переходит в мировую. Почему одним народам дано в своей коллективной душе переварить свои почвенные кошмары в величайшие, общезначимые идеи. Хотя как первооснова нужны именно племенные бредни: ведь мировые книги прежде всего насквозь национальны. Ты же знаешь, я занимался генеалогией империй, и вот вывод: явный размер государства — далеко не всегда гарантия такой возвышенной мутации национального творческого гения. Крохотная Греция и здоровенная Персия, но побеждают греки, и грек же пишет трагедию «Персы». А через сколько–то лет выясняется, что именно Греция была империей по сути и лишь со временем конвертировала внутреннее содержание в размеры мирового влияния. Сначала голова, потом тело. То же у англичан. Сначала Шекспир, потом империя, над которой не заходит солнце. У римлян, наоборот, несколько сот лет механического военно–административного расширения и только потом какой–то Гораций–Овидий. Мы развивались по римскому образцу, не по греческому. Ползли, ползли вширь, почти безмозгло, а потом шарах — XIX век! За что нам Пушкин с Толстым, не успели заслужить ведь, нам как будто искусственно впрыснули гениальность в национальный генотип, чтобы уравновесить внезапную геополитическую гигантскость. Еще за поколение до «Онегина» у нас было «Екатерина Великая, о! Поехала в Царское село!». Надо, чтобы бесконечное внешнее усиление было уравновешено достаточной внутренней глубиной. И почему я уже полчаса распинаюсь перед лучшим другом, а он никак не соберется меня предупредить, что тут свора ничтожных ублюдков задумала сыграть со мной отвратительную шутку!

4

— Так кто тебя надоумил ехать в Дубно? Или велел? Сам бы ты ни за что не полез в это дело.

Роман Миронович медленно сложил из пальцев правой руки фигу и вяло показал ее майору.

— Что это значит?

— Это значит, Сашку, что я все расскажу тебе завтра.

Кастуев и Патолин напряженно наблюдали за этой сценой, одновременно поглядывая в сторону горной прогулки Дира Сергеевича и Кривоплясова.

— А никакого «завтра» не будет, — проронил майор. Никто не понял, что он имеет в виду, да он и сам почувствовал, что загадочная фраза нуждается в расшифровке. — «Завтра» не будет, потому что не будет «сегодня». Мы отменим вечернее шоу. Скажу честно, я перестал понимать, что тут у нас происходит, даже Рыбак знает что–то такое, что мне неведомо. И ничего не расскажет, хоть пытай. Правда, Роман?

Рыбак вздохнул и понурился.

— А в такой ситуации лучше ничего не предпринимать. Да и противно как–то. Игорь, позвони Бобру. Отбой! Всю ответственность беру на себя. Когда они вернутся, — Елагин махнул в сторону гуляющих друзей, — я сам расскажу Диру все. Убить меня он не убьет, что он вообще может сделать мне или кому–то? Как все могло дойти до такого бредового состояния?! Жуткая, тупая инерция, шаг за шагом — и ты уже по горло в болоте. Надо было все отменять, уже когда он только захотел сюда прилететь. — Майор подошел к спутниковому телефону. — Только вот сделаю один звонок.

Майор приложил трубку к уху. Сигнал долго добирался до московской земли.

— Алё, кто это? Кто это, спрашиваю?! Где Тамара? Спит? А вы кто? Подруга? Какая еще подруга?! Где Сережа? Что значит нет? Где он? Послушай, подруга, я сейчас подъеду и ноги тебе выдерну! Разбуди Тамару. Позови Сережу. «Кого–кого»? Сына. Тамариного! Куда пропал, что значит пропал?! Я знаю, как он пропадает! Скажи, чтобы он мне позвонил. Номер останется на трубке. Почему это не позвонит?! Слушай, подруга, ты налей себе еще и выпей, может, протрезвеешь, ты… Кто звонил? Сережа у них? Так и сказали? Женским голосом? Сказали, чтобы я не дергался? Так и сказали? Погоди. Погоди! Ты где?!

Елагин еще раз набрал номер.

Потом еще раз. Было понятно, что это напрасная трата сил.

Майор медленно пересек площадку, сел на камень спиной к Рыбаку. Никто не решался нарушить молчание. Майор заговорил сам. Он уже овладел собой.

— Я должен был это предвидеть. Если он решился расстрелять целый взвод народу, что ему стоит похитить мальчишку? Как раз накануне нашего отъезда. По идее, я должен был узнать об этом еще вчера. Просто Тамара потонула в своей водке, и, если бы не эта подруга, никто бы и не позвонил. Ай да «наследник», недооценивал я тебя! — Майор растерянно и жалко усмехнулся. — По правде — не знаю, что теперь делать. Я в капкане!

— Да ладно! — свирепо фыркнул Кастуев. — Свяжем сейчас, ствол ко лбу — и он все отменит. Он же кретин, Саша, так никто не делает. Он взял твоего сына, но и сам наш заложник. Небось себя–то он любит. Да если нажать…

Патолин схватил Кастуева за предплечье, словно пытаясь погасить пораженческие настроения, и высказал свою точку зрения:

— На самом деле для нас ничего не изменилось с этим звонком. Я имею в виду, мы можем продолжать то, что начали. Шоу пойдет своим чередом. Мы не подадим виду Диру, что все знаем. Вечером Бобер постреляет, все тут же снимемся — и домой, у него не будет никаких оснований вредить мальчику. А если его схватить и начать прессовать, то, может, у него есть какой–то особый сигнал для тех, кто похитил…

— Ты как–то очень уж озабочен тем, чтобы мы не навредили Диру, не обидели его.

— Юрий Аркадьевич, не говорите ерунды! Не хватает нам теперь друг друга подозревать!

Майор сидел неподвижно, тупо уставившись в камень под ногами. Он был не в состоянии свести в единую картину происходящие события, и это его совершенно обескровливало.

5

— Хорошо, что ты мне все рассказал, Коська. — Дир Сергеевич сорвал черные окуляры с лица, маленькие, некрасивые глаза его сияли. — Не мрачней, дружище. Никого ты не предал, никому непоправимо не навредил. Думаешь, я до твоего признания ничего не знал? Ну за кого ты меня принимаешь? И вообще, как это наши умники рассчитывали провести втайне такую громоздкую операцию? Это же почти как высадка на Луну. Даже у американцев ничего не получилось, все теперь знают, что не было никакого Армстронга, а был Кубрик и Голливуд. — Дир Сергеевич снова нацепил очки и сделался серьезнее и отрешеннее. — И вторая, а может, первая их ошибка, я имею в виду майора и его бобиков: они поверили, что я кровожадный маньяк. Видимо, я был все же очень убедителен в своих речугах, они затрепетали, гуманисты хреновы, была целая борьба, они мешали, изобретательно мешали мне и под конец, когда я сам приехал проконтролировать дело, решили путем ловкой, как им кажется, инсценировки не допустить страшного кровопролития, которого я, по их убогому мнению, страшно жажду. Это до какой степени надо не разбираться в людях, чтобы всерьез во все это поверить! Майор — кретин, это очевидно. Кретин, начисто лишенный какого бы то ни было артистизма и воображения. Кровожадность моя чисто условного характера. Да, я мечтал, чтобы кто–нибудь грохнул по хохлам или по полякам в Ираке или Афгане, чтобы бушевы союзнички умылись кровушкой, но при этом, конечно же, я хотел, чтобы никто не погиб. Понимаешь мысли изгиб?

— Так, значит, ты не собирался…

— Ну конечно! — Дир Сергеевич радостно хлопнул себя по ляжкам. — Я просто хотел бы произвести впечатление на самодовольную малороссийскую аудиторию. С помощью жуткого телесюжета. Такую пленку покажут, обязательно покажут по телевизору или хотя бы разместят в интернете. Будет шок, паника, на два дня, на три, потом все, конечно, разоблачат, и черт с ним! Зато и Украина, и Россия переживут вживе это событие. Все будет абсолютно по–настоящему, только без настоящих смертей. Какова выдумка, а? Сложно, но гениально!

Кривоплясов расслабленно улыбался. Глаза его увлажнились чуть не до слез. Он испытывал огромное облегчение.

— Конечно, никто не будет убит, но я хочу, чтобы майор и майорские ребята наложили в штаны. Поэтому выстрелы будут. Я нанял вертолет с боекомплектом. Дорого, но надо. Он прилетит уже через час–полтора. Они–то, Елагин с бандой, ждут вечера для своей инсценировки, а тут среди бела дня — такая фигня! Парочка ракет впритирку с «блокпостом», много шума, очень много, и много бледных от ужаса рож.