На цепи

Ивар раньше не видел русских солдат, решает посмотреть на них. Может, русские дадут какую-нибудь монетку. Тот господин говорил, что русские солдаты – богачи. Ивар крадется за ними. Выглядывает из-за угла и снова видит солдат.

Они идут, обнявшись и горланя песни. У маленького в руке бутыль с мутным самогоном. Он идет и размахивает ею, то и дело прикладываясь к бутылке. Предлагает большому. Тот отказывается. Сделав еще несколько шагов, большой прислоняет орущего песни маленького к стенке, достает кинжал и втыкает ему в живот.

Ивар настолько пугается, что от страха забывает спрятаться, назад за угол. Большой поворачивается в сторону Ивара, видит его, раскатисто смеется, наставляет на Ивара палец и говорит:

– Пиф-паф!

Ивар срывается с места и убегает.

Поток мысли иссяк, картинка потухла. Ивар замолчал. В голове Ивара остался только страх и надежда, что поверят, что отпустят. И на нижних слоях сознания у парня бродили мысли, которые, я еще не умел читать.

Я отпустил руки парня и отвел взгляд.

Шереметьев, внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на Ивара и спросил:

– Ты ему веришь?

– Безусловно! Он сказал правду.

– Наверное, ты прав, Андрей. Ты никогда не ошибаешься. Ты вещий! Но почему ты убежден, что он не врет. Ведь дело касается наших солдат. И он утверждает, что убийца - один из наших солдат! Один из моих солдат!

– Я понимаю, Сергей. Это тяжело признать, но это факт. Он не врет. Посмотри, как он боится. В таком страхе очень сложно соврать, если, конечно, заранее не подготовиться. Впрочем, мы это сейчас проверим. Ивар, пошли с нами.

Мы вернулись во двор к телу Ионыча. Когда мы проходили мимо Крынкина, я перехватил его взгляд, полный злорадного удовлетворения. Но поручик быстро отвел глаза и через секунду смотрел на нас с искренней заинтересованностью.

– Кого это вы привели? – спросил он.

Я промолчал, представляя возможность ответить Шереметьеву. Все-таки дело касалось его подчиненных.

– Мы с Андреем Борисовичем, нашли свидетеля, который утверждает, что видел, кто убил Ионыча, - потупившись, но, собравшись с духом, сказал Шереметьев.

– Отлично! Кто он? Давайте начнем его искать! – Крынкин от удовольствия потер руки.

– Для этого нам с вами, господин поручик, надо выстроить наших солдат, - произнес Сергей.

После того как солдаты лейб-гвардии Преображенских и Семеновских полков были построены, Ивара провели мимо строя.

Солдаты стояли обеспокоенные и настороженные. Ивар прошел мимо строя и уверенно остановился напротив нашего семеновца Петро. Того самого, с которым преображенец Ионыч не расставался последние несколько часов.

По строю прошел гул удивления, переходящий в негодование.

Петро стоял и ничего не понимал. Он был обескуражен. Глаза его широко распахнулись, губы задрожали.

Крынкин подошел к Ивару и спросил:

– Этот человек убил солдата? Его ты видел? Расскажи, как все было.

Ивар еще раз рассказал, то, что рассказывал нам на конюшне. Дослушав парня, Крынкин удовлетворенно кивнул и скомандовал:

– Скворцов, Пименов, взять под стражу, - и кивком указал на Петро.

Из строя преображенцев вышли двое рослых солдат и с решительным видом направились к Петро.

– По-моему, кто-то тут слишком много на себя берет, - едва слышно произнес я, обращаясь к прапорщику.

Шереметьев коротко взглянул на меня и скомандовал:

– Скворцов, Пименов – отставить! – И уже обращаясь к Крынкину:

– Господин поручик! Это солдат Семеновского полка, и под стражу его возьмут только мои солдаты. И только тогда, когда я им отдам такой приказ.

– Вы забываетесь, прапорщик! У меня выше чин! – налился кровью Крынкин.

– Но мы сейчас не воюем. И ни я, ни мои солдаты не отданы вам в подчинение. У каждого из нас свои начальники и свои предписания!

Видя такую поддержку со стороны своего командира, семеновцы заволновались, демонстрируя решительный настрой. Осмелел и Петро. Он сделал шаг вперед и обращаясь к Шереметьеву, пробубнил:

– Ваше благородие, я не убивал. Я видел Ионыча с бутылкой. Он искал меня, а я пить не хотел. Тяжко, знаете ли, на марше с похмелья. Но от него ведь не отвертишься, Ионыч кого хочешь уболтает. Вот я и спрятался на летней кухне, за печкой. Мне еще Михайло и Тюря прятаться помогали. Потом мы вместе сюда вернулись и в зернь играли, а тут такой переполох.

Из строя вышли еще два солдата – семеновца. Это были Михайло и Тюря. Они и подтвердили, что так оно и было. Кроме того, они подтвердили, что с ними играли еще двое преображенцев.

– Разговорчики в строю! – рявкнул Крынкин и стал молча и зло ходить перед строем, о чем-то думая.

По нему было видно, - то, что происходит, ему не нравится. Он рассчитывал на какой-то другой результат.

Мне было хорошо видно, как между, казалось, недавно сблизившимися солдатами обоих полков опять растет трещина недоверия. И синие, и зеленые стали подозрительно косится друг на друга. В воздухе повисло напряжение.

Крынкин, наконец, перестал ходить туда-сюда, встал перед преображенцами и спросил:

– Из вас кто-нибудь видел, как они вместе отходили от бивуака. Преображенцы настороженно посмотрели друг на друга, на семеновцев и отрицательно покачали головами.

– Хорошо, прапорщик, возьмите под стражу вашего солдата сами. Но головой за него отвечаете.

Крынкин распустил преображенцев и ушел в трактир. Остальные обитатели трактира тоже потянулись назад к столам. Впрочем, солдаты в зеленых кафтанах расходиться не стали. Они столпились неподалеку и стали наблюдать за семеновцами.

Шереметьев приказал Михайло и Тюре взять под стражу Петро и определить его под замок в сарай со всяким хламом.

– За что? Я же не убивал! – попытался качать права осмелевший Петро.

– За несоблюдение устава и игру в зернь, за болтовню без команды и за то, что видели тебя ни там, где надо!
– вызверился на него Шереметьев.

Петро сник и пошел под замок, а мы с Шереметьевым вернулись в трактир, за стол. Крынкина за столом не было. Наверное, пошел спать. Впрочем, это было к лучшему. Совсем без пригляда он нас не оставил.