На грани

Но, оказывается, они оба не лицедеи. Хотя один точно должен был им быть. Приспешники же были. Четыре голема или клона, размножающиеся делением – были в наличии. И лужи слизи после их убийства были.

Ладно, как же узнать, кто из них настоящий. Но если среди них нет лицедея, значит, простой двойник не мог прибрать даже поверхностные мысли своего оригинала. Так как это сделал лицедей, например, с Опанасенко.

Хотя думаю, мыслями Ромодановского, даже сиюминутными, даже лицедею овладеть было бы ой как непросто. Так. В общем, идея понятна.

Осталось сообразить, что же такого особенного мог знать настоящий князь-кесарь, знаю я и точно не мог узнать лицедей. Ага, может быть это? Я нагнулся над вторым Ромодановским и спросил:

– Иван Федорович, а ты мне что-нибудь дарил в нашу последнюю встречу?

Второй, что-то прохрипел нечленораздельное. Мне почему-то показалось, что он больше симулировал, чем действительно страдал от раны, могущей отправить его на тот свет.

Странно. Но я все-таки приложил руку к ране и влил в первого князя-кесаря немного живительной энергии. Первый значительно порозовел, открыл глаза и осмысленно на меня посмотрел. Я повторил вопрос.

– Я тебе подарил возможность оправдаться в обмен на разговор о дочке – выдал этот князь-кесарь.

– И все? – переспросил я

– А что этого мало? По-моему, нет! – выдохнул тот и потерял сознание.

Я в задумчивости наклонился над Ромодановским Первом. Его состояние было значительно хуже, чем предыдущего. Мне стоило больших усилий привести его в чувство. Потратил неимоверное количество магической энергии, чтобы хоть чуточку вернуть его к жизни. Когда он стал немного шевелиться, и цвет лица его стал менее синим, я повторил ему тот же вопрос, что задавал предыдущему Ивану Федоровичу:

– Поганец, ты, Андрей Борисович, неблагодарный. Неужто и книжку, что я тебе подарил, успел пролюбить. Нашел, о чем беспокоится. Разве до этого сейчас. Книга, конечно, редкая, но у меня еще есть. Будет, что тебе в узилище почитать.

Итак, похоже, первый князь-кесарь настоящий. Но только как бы еще убедиться. А что если... Мысль была настолько же неожиданная, насколько и очевидная.

Что я там о Стражниках узнал? Что этот клан немногочисленный, но влиятельный. Стремится залезть во все государственные институты и структуры: приказы, палаты, коллегии и что сейчас еще в России есть.

А главный Стражник где должен находиться? Правильно в самой могущественной или около того структуре. А самыми влиятельными во всех странах, во все времена были спецслужбы.

Я бесцеремонно расстегнул камзол у Ромодановского первого, распорол рукава и аккуратно взглянул на внутренние стороны бицепсов. Так и есть. На левом почти подмышкой был выбит полуорел.

Я метнулся ко второму, у второго – чисто! Стоило мне только это проделать, как второй стал омерзительно вонять, терять объём и растекаться.

В этот же момент на моем магическом щите что вспыхнуло очень маленькой звездочкой. В свете этой вспышки я увидел, как тонкий не толще волоса луч магической энергии втягивается куда-то в толпу клерков во главе с Приомом.

Походу у них здесь в Тайной Канцелярии здорово протекает. Интересно, куда утекает, то, что здесь протекает. Впрочем, кому может быть выгодны утечки из этой конторы, мне было и так ясно. Осталось только найти и вывести на чистую воду конкретных остроухих. Но сейчас не до этого. Сейчас надо спасать князя- кесаря и себя заодно.

Я еще раз приложил руку к ране на груди Ивана Федоровича и влил в него огромную порцию живительной энергии.

Светлейший князь-кесарь открыл удивительно ясные полные энергии глаза и сел. Осмотрелся, приказал помочь подняться. Я подставил руку, Его Сиятельство оперся – встал. Бросил недовольный взгляд сначала на меня, потом на столпившихся у двери сотрудников, зычным голосом отдал распоряжение:

– Елисей, Николай. Всех вон, этого со мной.

Появились два бородатых мужика, что встречали нас с Шереметьевым прошлый раз и всех вытолкали из лаборатории.

Князь-кесарь внимательно осмотрел лабораторию. Постоял над трупом авалонца, о чем-то подумал, повернулся ко мне и сквозь зубы бросил:

– О том, что здесь случилось – молчок, не то голова с плеч. Уяснил?

Такая форма благодарности и одновременно высокая оценка моих заслуг меня крайне разозлила.

– Ваше Сиятельство, как скажете, буду молчать. Но вы уверены, что этого достаточно, чтобы ничего не утекло наружу. То, как я разбирался с лицедеем под вашей личиной добрых два десятка людей видело и как минимум один авалонец. Приом этот ваш.

– За них не переживай – всем все объяснят, а заодно на карте покажут места отдаленные и места не столь отдаленные, куда они с выдранными ноздрями и отрезанным языком отправятся, если молчать не будут. Ну а где у нас палач они и так знают.

– Уверены, что этого достаточно?

Посмотрев на меня внимательно, Ромодановский, вдруг устало вздохнул, снова присел на стул:

– А ты не злись, не злись. Князь-кесарь умеет быть благодарным. То, что вовремя подставу разглядел, меня спас – большое дело сделал, хвалю. Но это на одной чаше весов. А на другой то, что и ты им нужен был. Выходит, ты не только ради меня бился, но и ради себя. Да еще эти письма твои, подметные к царевичу Алексею. Там, глядишь, и измена видна. Вот и взвешивай.

– Письма не мои! – с вызовом бросил я Ромадоновскому.

– Ты бумаги привез? – не обращая внимание на мой выпад, спросил Ромодановский.

Бумаги остались в кабинете. Иван Федорович еще раз внимательно осмотрел лабораторию и отправились в кабинет. За пределами лаборатории ничто не напоминало о драме, разыгравшейся внутри нее.

Не было уже никаких пустых туннелей из зефировых стен. Были обыкновенны подвальные коридоры, по которым изредка пробегал какой-нибудь дьячок или куда-нибудь по арестантским делам вели очередного подследственного. Только усиленные караулы из преображенцев наталкивали на мысль, что что-то произошло.

У входа в лабораторию в поясном поклоне согнулся авалонец Приор. Князь-кесарь прошел мимо него, словно мимо пустого места.

Пройдя мимо авалонца, я резко повернул голову и успел заметить злой взгляд, которым Приор проводил нас.

Впрочем, перехватив мой взгляд, авалонец тут же изобразил добродушную и даже где-то подобострастную улыбку. Вот, мол, повезло тебе, Андрей Борисович, высоко сумел вознестись, сам князь-кесарь тебя ценит.

Когда вернулись в кабинет, я первым делом нашел ящик с документами, который, оказывается я бросил прямо рядом с креслом Ивана Федоровича.