Надежда

Из парка возвращались шумной компанией. Небо унылой громадой нависало над лугом. Алмазные брызги звезд бархатного купола слабо освещали чернильный мрак. Их бескрайний океан на этот раз не восхищал меня. В смутной сонной мгле умирал далекий костер. Мертвую ночную зыбь нарушали только наши голоса. Они звучали странно, несколько приглушенно. Неожиданно тишину разрезал безумный вопль кота. Он был жутко неуместным, не вписывался в ощущения ночи, неприятно поразил и окончательно вверг меня в пучину грусти.

Все свернули к латаку и там притихли. Назойливый шепот плеса, урчание темной воды на камнях, легкое, еле заметное серебрение крученых струй. Невнятные шорохи на берегу. В сознании из раннего детства выпорхнула сине-зеленая птица тоски, заклубились воспоминания. Сколько они будут меня преследовать?

Желания в ближайшем будущем возвратиться в парк не было. Я поняла, почему для меня танцы пусты и безрадостны. Они интересны мне не сами по себе, а при условии, если рядом находится любимый или очень интересный человек.

Компания тихо таяла в ночи.

И все же, несмотря на разочарование от поступка Виктора, в дальнейшем я все равно с теплотой вспоминала о своей первой детской влюбленности.

ПРОЩАНИЕ С ДЕТСТВОМ

Щедрое майское утро! Школьный двор заполнен яркими лучами солнца и запахами цветущей сирени. Пушистые белые облака, как праздничные челны, неторопливо двигались по удивительно свежему голубому шелку неба. У горизонта перистые облака разрисовали небо крыльями фантастических птиц. По-весеннему светла зелень травы и деревьев. Гомон ребятни как журчание сотен ручейков.

Сегодня последний школьный день для семиклассников! Настроение на все сто! Меня будоражат и весенний день, и радость завершения учебного года. Мне не стоится на месте. Во всем теле — непреодолимое безотчетное, нетерпеливое желание бежать, бежать. В каждом движении какая-то особенная нервозная спешка. Истомилась, истосковалась душа по лету, по воле, не чаяла дождаться конца занятий в школе. От избытка энергии кручусь на турнике, залезаю на десятиметровую трубу. Все равно разбирает сумасбродство. Бунтарские, ребячливые чувства распирают грудь. Никак не образумлюсь и не выброшу из головы излишнее волнение. Нужно ли объяснять, что одноклассники вокруг меня тоже были встрепанные и, опьяненные восторгом юности, нерастраченной силой, беззаботностью, бесцельно носились между цветниками. Вдруг я замерла на месте от пронзившей меня неожиданной мысли: «За годы учебы в деревне я не пропустила ни одного урока просто так, из баловства».

— Ребята, может, отколем номер? Последний урок — физкультура, сбежим, а? — предложила я. — Ну, хоть раз я могу себе позволить быть безответственной и до глупости веселой? Ой, как пошалить охота! Детство-то тю-тю! Отдадут в техникум, и прости, прощай село родное! К чертовой прабабушке урок! Покуролесим?

— А как? — удивленно спросили одноклассники.

— Пошли за школу, в аллею! Залезем на деревья и весь урок будем орать песни!

На всех вмиг налетело бесшабашное, разгульное настроение.

— Айда в тополя! — зашумели ребята.

Класс вмиг сдуло со спортивной площадки. Для усыпления бдительности учителей исчезали со школьного двора бесшумно, по очереди. Однако же, несмотря на предосторожности, старшая вожатая почувствовала в нас таинственность и, хитро улыбаясь, попросила не забывать о чувстве меры. Мы скромно вышагивали мимо окон учительской, для пущей убедительности неторопливо с безразличным видом сосали сладковатые кончики цветков сирени, выискивая среди соцветий «счастливые» — многолепестковые.

В аллее разогнали докучливых крикливых ворон, «скворцами» облюбовали себе деревья и взволнованно расщебетались, будто в теплые края собрались. Неудержимая, залихватская, неосознанная удаль, охватившая всех, настойчиво искала выход. Мы, как одурманенные весенними запахами милые, добрые телята, были резвы, бестолковы и безвредны в своей жадности и ненасытности к неожиданной кратковременной свободе.

Кипела шумная суматоха, грустная радость прощания отчаянно слышалась в веселых восклицаниях. Наш нестройный хор был то звонок, то басист и вульгарно примитивен. Мы не отдавали предпочтений обычному серьезному репертуару, а находили неизъяснимое удовольствие в сумасбродных чистосердечных, пылких излияниях бурливых, полноводных чувств. Сияя от удовольствия, исполняли «Мурку» как смесь опереточной мелодии и спортивного марша, а пионерские песни «выводили» наподобие заунывных, тоскливых баллад с частушечными припевками. Подобная мешанина приводила нас в изумление диковинным звучанием и воспламеняла на ходу новые фантазии, вариации на неожиданные темы, какие трудно себе даже вообразить! Потом то разудало, разухабисто, то печально-протяжно рокотал «Ермак», стонали «Березы». Торжественно неслись ввысь дорогие сердцу слова песни: «Россия — Родина моя!» После нее, пресыщенные тревожащими душу впечатлениями, все взгрустнули.

На шум сбежались учителя и принялись уговаривать нас усмирить разгулявшиеся бесконтрольные эмоции. Взывали к воспитанности. Корили за дурной пример впечатлительным малышам. Ко мне в первую очередь обращались. «С чего в дурь полезла? Что дальше намереваешься делать? Выпустила пар и хватит бесноваться, слезай. После школы дерите глотки сколько влезет и что в голову взбредет». «На любой ступени лестницы взросления существует уровень человеческих приличий, который побуждает стесняться, вести себя достойно. Не опускайтесь ниже достигнутого», — так Дмитрий Федорович, улыбаясь в усы, научно обосновывал свои претензии, пытаясь урезонить разбушевавшихся учеников.

Внешне учитель немецкого языка начисто лишен весомой, могучей основательности, солидности, присущей пятидесятилетнему возрасту, но мы любили его, и поэтому мой ум воспринимал разумные доводы, и я совсем чуть-чуть тайно укоряла себя за отсутствие тормозов. Но разбушевавшееся сердце не сдавалось, не соглашалось и требовало выхода необузданной, бесконтрольной радости. Оно не желало покоряться, не находя ничего прискорбного и безнравственного в кратковременном, безудержном мальчишеском веселье.

— Вы, как всегда, бесспорно правы. Только устали мы быть умными и серьезными. Вы не представляете, как хочется пошалить! Хотим хоть один урок в жизни от души побузить, — упиралась я, своим многословием не давая учителю опомниться и продолжить монолог.

Ребята дружно вторили мне. С привычными угрозами тенью пробрела учительница химии, как всегда опаздывающая на урок.

— Великолепный вид! Отродясь не видывала такого! Приятно лицезреть выпускников! Ладно бы эта нелепость происходила с малышами, но вы? Следующий раз подобная выходка обойдется вам снижением отметки по поведению. Попадетесь... мне на удочку! — шуршала она, растягивая в ухмылке тонкие ярко накрашенные губы.

Ее слова не произвели разлад в моей голове, упреки не достигли сердца, не породили смутного беспокойства и угрызений совести, как всякие мысли, не имеющие прочного основания.

— Понапрасну сердитесь. Наше поведение не наглое тщеславие, своеволие или бесстыдство, не грубость и дерзость, а сущая безделица. Ни при чем здесь дурные наклонности, — возражала я ей с неуемной, неуместной горячностью.

— Замучил ваш негуманный, трагический, предельно откровенный реализм, он вреден в больших дозах и убивает оптимизм. Нам гораздо больше нравится открытый веселый и прямой разговор, здравый смысл, правдивые, но спокойные замечания, — в поддержку мне забурчал Эдик.