Наёмник

– Раффи! Поставь их на ноги. Приведи в боевую готовность. Истребитель вернется в любую секунду.

Раффи спрыгнул на платформу и начал пинками и затрещинами взбадривать людей. Брюс спрыгнул следом за ним и перелез на вторую платформу.

– Хейг, помоги мне привести их в норму.

На этой самой отдаленной от взрыва платформе люди приходили в себя быстрее. Послышалась ругань, звуки перезаряжаемого ружья. Брюс обернулся и крикнул:

– Раффи, потери есть?

– Пара царапин, ничего серьезного.

На крыше вагона опять стоял Хендри с окровавленным лицом, сжимая в руках винтовку.

– Где Андре?
– спросил Брюс Хейга, когда они встретились на середине платформы.

– Там, в начале, думаю, что он ранен.

Брюс прошел впереди в углу Брюс прошел вперед и в углу нашел скорченного Андре, он закрывал руками лицо, винтовка валялась рядом. Голова была вжата в плечи, как от нестерпимой боли.

"глаза, - подумал Брюс, он ранен в глаза". Он склонился над ним, отнял руки от лица, ожидая увидеть кровь. Андре рыдал, по его щекам текли слезы, ресницы слиплись. Секунду Брюс смотрел на него, потом схватил за китель и поднял на ноги.

Он поднял винтовку Андре - ствол был холодный, из нее ни разу не выстрелили. Он подтащил бельгийца к борту и сунул ему в руки винтовку.

– Ле Сурье, - прорычал он, - я буду стоять рядом с тобой. Если такое повторится, я пристрелю тебя, понимаешь?

– Прости меня, Брюс, - губы Андре были покусаны и распухли, лицо в слезах.
– Прости меня, я ничего с собой не мог сделать.

Брюс отвернулся и посмотрел на истребитель. Он заходил в атаку. "Он опять атакует с фланга, в этот раз он попадет. Он не может промахнуться два раза кряду". В молчании они наблюдали, как истребитель снизился между двух огромных белых облаков и пошел на них над лесом. Маленький и изящный он нес им смерть. Один из пулеметчиков открыл огонь, трассирующие пули вытянулись по небу как яркие бусы.

– Слишком рано, - пробормотал Брюс.
– Очень рано. Нужно дать ему приблизиться еще на милю.

Эффект был мгновенным. Истребитель вильнул, чуть не задел верхушки деревьев, поспешно выправился, но сбился с линии атаки. С поезда раздались насмешливые выкрики, но мгновенно потонули в грохоте стрельбы, когда все открыли огонь. Истребитель выпустил оставшиеся ракеты, не прицеливаясь, вслепую, быстро набрал высоту и ушел в облака. Звук его двигателей быстро таял и вскоре совсем пропал. Раффи исполнял триумфальный танец с винтовкой над головой. Брюс кричал ругательства в облака, поглотившие истребитель, один из пулеметчиков продолжал стрельбу короткими, нервными очередями, кто-то кричал боевой клич Катанги и все остальные подхватывали. Затем вступил машинист и принялся давать гудки, сопровождаемые клубами пара. Брюс забросил винтовку за плечо, сдвинул каску на затылок, закурил сигарету и наблюдал за всеобщим весельем. Рядom с ним Андре перевернулся через борт. Его рвало. Затем они въехали в облачность. Внезапно, как из двери открытого холодильника, налетела прохлада. Первые крупные капли упали на щеку Брюса и покатились вниз, унося за собой запах пороха. Дождь смыл пыль с лица Раффи, и оно засияло, как антрацит. Брюс почувствовал, как к спине прилипает китель.

– Раффи, по два человека к каждому пулемету. Остальные - в крытые вагоны. Смена через час.
– Он перевернул винтовку стволом вниз.
– Де Сурье, можешь идти, ты тоже, Хейг. Я останусь с тобой, Брюс.

– Как хочешь.

Жандармы, все еще смеясь и оживленно разговаривая, полезли в вагон. Раффи подал Брюсу плащ-полатку.

– Все передатчики закрыты. Если я вам не нужен, босс, я бы занялся делом с одним арабом, там в вагоне. У него при себе около двадцати тысяч франков. У меня большое желание показать ему пару фокусов с картами.

– Как-нибудь я объясню им весь твой фокус с королем. Покажу им, что шансы три против одного не в их пользу, - пригрозил Брюс.

– Я бы не стал этого делать, - серьезно заявил Раффи.
– Все эти деньги не приносят им радости, одни неприятности.

– Тогда уходи. Я позову тебя. И передай всем, что я ими горжусь.

– Обязательно передам.

Брюс вытащил из-под брезента передатчик.

– Машинист, снизить скорость, пока котел не взорвался.

Движение поезда приобрело более умеренный темп. Брюс поправил каску, затянул потуже плащ-палатку вокруг шеи и свесился через край, чтобы оценить повреждения, нанесенные взрывом ракеты.

– Все стекла выбиты и небольшие повреждения стен, - пробормотал он. Но все равно, только чудом уцелели.

– Жалкий спектакль вся это война, - проворчал Хейг.
– Самым умным оказался тот пилот: зачем рисковать жизнью, если тебя все это абсолютно не касается.

– Он был ранен, - предположил Брюс.
– Я думаю, мы попали в него при первом заходе.

Они замолчали, дождь бил им в лица, заставляя прищуривать глаза. Пулеметчики закутались в зелено-коричневые плащ-палатки, все недавние восторги были забыты. "Они как кошки, - подумал Брюс, - не выносят, когда их мочат".

– Уже половина шестого, - нарушил молчание Майк.
– Думаешь, успеем к узлу Мсапа до темноты?

– При такой погоде стемнеет уже к шести.
– Брюс взглянул на низкие облака.
– Я не хочу рисковать ехать в темноте. Это граница расселения балуба, а прожектором пользоваться мы не можем.

– Будем останавливаться?

Брюс кивнул. "Совершенно глупый вопрос", - раздраженно подумал он. Затем понял, что раздраженность является следствием пережитой опасности и попытался загладить вину разговором.

– Мы уже совсем близко. Если тронемся с первым светом, достигнем Мсапа к восходу.

– Господи, как холодно, - поежился Майк.

– Либо слишком холодно, либо слишком жарко, - согласился Брюс. Он понимал, что болтливость - это тоже реакция на пережитое, но остановиться не мог.
– Это одна из характеристик нашей замечательной планеты: нет ничего умеренного. Слишком жарко, или слишком холодно; ты либо голоден, либо обожрался; либо всех любишь, либо ненавидишь весь мир.

– Как ты?

– Черт возьми, Майк! Ты хуже бабы! Можешь ты вести разговор, не переходя на личности?
– Он чувствовал, что начинает выходить из себя. Было мокро, холодно, и очень хотелось курить.

– Философские теории непременно должны подтверждаться практикой, уточнил Майк. На его широком лице мелькнула тень удивленной улыбки.

– На этом и остановимся. Я не хочу переходить на личности, - отрезал Брюс, но сам продолжал делать именно это.
– Меня тошнит от рода людского, когда я слишком много о нем думаю. Де Сурье, который блюет от страха, эта скотина Хендри, твои старания удержаться от выпивки, Джоан.
– Он внезапно замолчал.

– Кто такая Джоан?

– Я в твою жизнь не лезу, - традиционно для наемной армии Катанги ответил на личный вопрос Брюс.

– Нет, но я в твою лезу - кто такая Джоан?

"Хорошо, я скажу ему. Если он так хочет, я скажу ему", - Брюса охватила ярость.

– Джоан - это та стерва, на которой я был женат.

– А, вот в чем дело.

– Да, именно в этом. Теперь ты знаешь. И оставь меня в покое.

– Дети?

– Двое - мальчик и девочка, - место ярости в голосе Брюса заняла ноющая боль. Он поборол ее, его голос снова стал спокойным.