Наследник

Сегодня Лука поставил перед мальчиком чайный набор из фарфора с вычурной голубоватой росписью, такой же чайник и пиалу с сухарями. Обычно к этому еще подавали вишневый джем, но в этот раз джема не было. Ксанди вопросительно заглянул в светлые глаза старика, на что тот виновато шепнул: «Не разрешено, Ваше Высочество, из-за того, что Вы вчера занемочь изволили». Ксанди снова вздохнул: больше он не будет притворяться больным, от этого одно расстройство. Уныло положив сухарь в рот, мальчик посмотрел в окно, за которым открывался вид на сад с лабиринтом из тисовых кустов и большой фонтан. И в саду, и даже в фонтане почему-то возилось много рабочих. Ксанди проглотил сухарь и, повернувшись к Луке, спросил у него, что происходит за окном.

– Они готовят дворцовую территорию к празднику, Ваше Высочество.

– И это все готовят к моему дню рождения? – удивился Ксанди, глядя на множество людей, которые стригли клумбы и газоны, чистили фонтан, перетаскивали неизвестные мальчику огромные предметы и устанавливали большой стеклянный павильон посередине лужайки.

– Не совсем так, Ваше Высочество… – тихо проговорил Лука и тут же добавил дрогнувшим голосом: – Вы же не забыли, что Ваш день рождения совпадает с Днем государственности?

Конечно, Ксанди не забыл. Наверное, это была самая большая несправедливость, которая приключилась с ним. День государственности был самым важным (и скучным, на взгляд мальчика) праздником в стране. Крупные чиновники и иностранные гости собирались на званый обед во дворце, обсуждали там совершенно неинтересные дела, вечером устраивали бал, на котором все уныло танцевали, а после этого на Главной площади с башни запускали фейерверки для народа. И все бы ничего, но по нелепой случайности Ксанди родился именно в этот день. Казалось, это был замкнутый круг: на званый обед его не пускали, так как он был слишком юн, на бал ему запрещали идти, так как он был слишком мал для танцев, а на фейерверк… Что ж, на фейерверк ему иногда разрешалось посмотреть из окна дворца. И самое унизительное – практически никто в тот день не вспоминал, что у него день рождения.

Как вы уже наверняка догадались, десятилетний Ксанди не был простым мальчиком. Ксанди – это уменьшительно-ласкательное сокращение его полного имени, которое придумала ему бабушка. В действительности же он был Александром Младшим, наследным принцем правящей династии, единственным наследником короля. Все сравнивали его с дедушкой – королем Александром, – при котором страна побеждала в войнах и процветала. И правда, юный Ксанди был внешне невероятно похож на своего прославленного дедушку, а сам мальчик всем уверенно заявлял, что станет таким же великим правителем и продолжит дело деда. Хотя… Глубоко в душе Ксанди не был столь уверен в том, что хочет становиться его копией. Наоборот, он бы многое поменял и начал бы с того, что передвинул бы или даже отменил ненавистный День государственности.

После завтрака мальчика одели в теплое колючее пальто, и в сопровождении трех лакеев и главной нянюшки Мегги Сью, он отправился на утреннюю прогулку в парк при дворце. Мегги Сью, чопорная англичанка средних лет, всегда неотступно шла позади Ксанди, и когда длинный подол ее шерстяного коричневого платья неприятно ударялся о ботинки мальчика, ему приходилось ускорять шаг. Мегги Сью была по-своему доброй и отзывчивой, но очень ограниченной женщиной. Она считала, что все в мире делилось на добро и зло и между этими двумя понятиями существовала бездонная пропасть. Если вы сделали что-то неправильно, по ее мнению, бесполезно было искать оправдания – вы плохой человек, и как любой мерзавец, вы обязаны понести наказание. Именно поэтому она, зачастую не разобравшись в ситуации, обвиняла Ксанди во всех смертных грехах, не удостаивая вниманием его попытки объясниться, требовала извинений, наказывала и жаловалась на него учителям.

Мальчик не любил Мегги Сью, боялся ее и при любой возможности, односложно отвечая на ее докучливые расспросы, старался сделать вид, что чрезвычайно занят каким-то делом, лишь бы она поскорей от него отвязалась. Утаить что-либо от длинного любопытного носа Мегги Сью было практически невозможно. Ксанди до сих пор с содроганием воспоминал, как однажды нянюшка обнаружила на его письменном столе личный дневник, в который он любил записывать свои мысли и который он по глупости забыл спрятать под подушку, и тут же прочитала его от начала до конца. Войдя в свои комнаты после уроков, он увидел довольно странную картину: Мегги Сью стояла очень бледная, опершись кончиками тонких пальцев о спинку деревянного стула, ее огненно-рыжие волосы, забранные на затылке в строгий пучок, пылали ярче обычного, а зеленые глаза были широко распахнуты. На письменном столе перед ней лежал дневник Ксанди. Она резко отчитывала двух несчастных служанок, над которыми у нее была безграничная власть. Завидев мальчика, она тут же приказала им выйти. Служанки поспешно выбежали, оставив Ксанди наедине с нянюшкой. Обратив на мальчика свой ледяной взгляд, она тихо сказала: «Неделю без прогулок и сладкого». После этого она всю неделю не разговаривала с Ксанди, демонстративно игнорируя его.

И немудрено: в своем дневнике мальчик часто описывал Мегги Сью отнюдь не лестными словами, окрестив ее «носатой английской лисой». Давным-давно Ксанди случайно услышал, как двое слуг обсуждали нянюшку и называли ее именно так. Помнится, мальчик тогда пришел в восторг от столь точного описания Мегги Сью и после этого в своем дневнике обозначал ее именно так.

Утренняя прогулка выдалась довольно интересная: Ксанди, стараясь не обращать внимания на скучные предостережения Мегги Сью, забрался в осушенный фонтан, чтобы посмотреть, как его чистят щетками, а после наблюдал за тем, как стригут клумбы и кусты. Честь приводить в порядок огромный лабиринт выпала старому садовнику Гансу, который был единственным человеком, знавшим все его закоулки; неопытные молодые садовники запросто бы в нем заблудились. Но наибольший интерес у мальчика вызвал прозрачный павильон, который рабочие собирали из составных частей. В изящные колонны, выкрашенные в белый цвет, вставлялись балки, соединялись креплениями, а после этого в пространство между колоннами помещались стекла. Павильон еще только начинали собирать, но уже было очевидно, что он будет огромным и займет добрую часть парка перед дворцом.

– А что будет в этом павильоне? – взволнованно произнес Ксанди у Мегги Сью, разглядывавшей одну из установленных колонн. Не зная, что ответить, или не желая признать свою неосведомленность, нянюшка тут же строго окликнула одного из рабочих, с надменным видом спросив, для чего строится павильон.

Юноша-рабочий, испугавшись и растерявшись от внезапно настигшего его вопроса, дрожащими руками откинул волосы с грязного лба и пробормотал:

– Да как же это… Не объяснили нам… Не знаю…

Мегги Сью недовольно фыркнула и направилась в сторону дворца, давая тем самым понять, что утренняя прогулка закончилась. Ксанди без малейшего удовольствия последовал за ней, вспоминая слова юноши. В голове мальчика возникло множество мыслей и вопросов, один из которых его очень тревожил. Не желая обсуждать это с Мегги Сью, Ксанди решил рассказать все своему наставнику, занятия с которым, к слову, начинались сразу после утренней прогулки.

Учителя приходили каждое утро в девять часов, и до этого времени мальчику нужно было успеть сделать все, что ему задали. Чаще всего это были совсем простые примеры и задачки, которые не требовали много времени и усилий. Однако ранним утром даже самые элементарные задания давались сонному Ксанди с огромным трудом. Он все время зевал, порой так широко и сильно, что Мегги Сью, ревностно наблюдавшая за выполнением домашнего задания, тоже невольно зевала, стараясь сделать это как можно незаметней. Кое-как расправившись с примерами, мальчик складывал учебники и тетради в небольшой ранец и отправлялся в классную комнату, где его, как правило, уже ждал один из учителей. Мегги Сью неотступно следовала за ним. Откровенно говоря, Ксанди готов был пожизненно отказаться от сладостей и вишневого джема, лишь бы нянюшка не сидела на занятиях.

В это утро первым был урок литературы и словесности, его вел главный учитель и наставник наследника господин Хансен. Это был худощавый и очень высокий мужчина. Будучи на голову выше остальных, он сильно сутулился, словно бы пытаясь поглубже спрятаться в складках белоснежного воротника, и предпочитал смотреть вниз, когда шел по просторным коридорам дворца. Господин Хансен всегда был одет в один и тот же идеально выглаженный черный костюм, в котором был похож на большой вопросительный знак. Однако – удивительная вещь – как только он оказывался в классной комнате, в нем словно бы что-то менялось: расправив плечи и устремив мечтательный взгляд в потолок, он гордой поступью прогуливался из угла в угол, пока читал лекцию наследнику.

По всей видимости, в молодости господин Хансен был весьма хорош собой, однако с годами он растерял природный шарм, и от былого очарования осталась лишь наиприятнейшая широкая улыбка, изредка появлявшаяся на его лице. Эта улыбка, судя по всему, очаровала Мегги Сью: на каждом уроке она сидела в отведенном ей уголке классной комнаты, подперев рукой острый подбородок, и жадно ловила каждое слово преподавателя. Домашние задания по литературе и словесности она проверяла у наследника с особой тщательностью, а тетрадные листы с пометками господина Хансена она переворачивала с необычайным трепетом, будто это были любовные письма, адресованные лично ей. Каждый раз, когда нянюшка отчитывала мальчика за что-либо (а это случалось ежедневно), она приводила в пример слова или высказывания наставника. Обычно она делала это с чрезвычайно важным видом, например: «Ваше Высочество, Вы, конечно же, не правы. Вот господин Хансен (на имя преподавателя она делала особый упор) верно подметил, что…» Разумеется, Ксанди все замечал, и в такие моменты, вместо того чтобы чувствовать себя пристыженным, он еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха. Безусловно, смеяться было бы невежливо, поэтому Ксанди приходилось прятать ухмылку, притворившись, будто бы он зевает или кашляет.