Невидимые

Другие не вмешивались.

– Ах ты, собачий выродок! Дрянь! Паскудник!
– продолжая трепать подельника, принялась приговаривать толстая.

– Мама! Мама, прости! Ни при чем я!
– стал защищаться тот.

– Ах так! За дуру меня держать!
– взглянув на Макара, баба спросила деловито: - С ним?

– С ним, - согласился он.

– За что?

– Лавку взяли...

Ванька с ненавистью глянул на подельника - и тут на него обрушился новый поток затрещин.

Продолжалась выволочка долго. Надоело смотреть, стоя посредине. Макар отошел и устроился у стены - на том месте, что освободила Ванькина мать.

Видимо, вконец обессилев, она вернулась, властно отодвинув сильной рукой. Ее сын сел рядом, виновато понурив голову.

– Как?
– спросила баба.

– Да случайно, - по-детски растирая глаза, отвечал он.

– Не ври мне, ослина!
– прикрикнула мать.

Ванька сдался.

– Лавку глухого табачника хотели взять. Но нас повязали. Сдал кто-то, - он поднял голову и взглянул на Макара.

– Да не я это, брат! Вот те крест!

– Не брат я тебе...

– Заткнись! Отчего решил, что ты?
– обратилась баба к Макару.

– Да почем мне знать?
– от чистого сердца удивился он.

– Ну?
– допрашивала она сына.

– Чую, - подумав, ответил тот.

– Ах, чуешь! Как на гиблое дело идти - не чуял, а тут - почуял, дурак? И на что я тебя, сметливого, только растила?

Замолчали. Задумались. Макар уже едва не задремал, несмотря на тревогу - а может, и благодаря ей.

– А ты-то что, мама?
– набрался смелости Ванька.

Баба, по-прежнему раздосадованная, отмахнулась.

– Не твоего ума дело.

– На добро хозяйское ручонки наложила, - рассмеялся длинный одноглазый арестант.

Ванькина мать взъярилась:

– А ты чего лезешь?

Окно в стене распахнулось.

– Веселов!

Макар встал.

– Быстро тебя, - удивилась крестьянка.

Тут же подскочила и мать Ваньки, взмолилась, хватая за полы:

– Постой, сынок, погоди! Если тебя вдруг выпустят, зайди к моим детям на берег. Матрена я, Матрена Митрофанова, обгорелый дом на спуске! Передай весточку, что я тут сижу!

– Да и рад бы, мать, но куда уж мне? Чую, сидеть - не пересидеть теперь. Третий уж раз тут, - понуро сказал Макар, прежде чем выйти.

Его провели сразу в кабинет Червинского. Теперь сыщик был не один - вместе со старшим, седым и сутулым. Макар прежде с ним не сталкивался.

На сей раз Червинский не стал его бить.

– Видел там мать твоего подельника?

Макар кивнул, но тут же спохватился:

– Да какой подельник? Не знаю его, случайно встретил неделю назад!

– За той бабой, Матреной, и раньше лихие дела водились. Не во всех уличили. Слыхал?

– Ей-богу, нет!

– И что, веришь?
– усмехнулся седой.

– Да. Дурак он, - ответил Червинский и обратился к Макару.
– Вот что. Сходишь в ее дом на берегу, сойдешься со всеми, кого там найдешь, и разузнаешь: с кем, когда и что.

– Она сама о том просила - весточку передать, - заметил Макар.

– Какую?
– спросил седой.

– О том, что тут сидит.

Червинский аж хлопнул в ладоши.

– Фартит тебе, Свист! Даже повод готов.

– Меня же убьют!
– Макар с ужасом подумал о том, что Ванька-мануфактурщик как в воду глядел, да только не про былое, а про будущее.

– А ты старайся не проколоться.

– А как же театр?
– он судорожно ухватился за прежнюю зацепку.

Седой заинтересовался:

– А что театр?

– Говорит, там схрон, - ответил за Макара Червинский.

– И ты не проверил? Эх, все тебя учить надо. Так, Макарка. Театр отставить. Мы сами все выясним, а тебе спасибо. И вот за труды, - седой вынул из кармана портмоне, а из него - червонец. А потом еще пятерик добавил и на стол положил.

Макар не поверил.

– Мне? Так много?

– А что, обычно меньше получаешь?
– старый ласково улыбнулся, отчего Макар вдруг испытал к нему симпатию и доверие.

– Вообще нисколько, - честно признался он.

Седой посмотрел на Червинского. Тот отвел взгляд.

– Ну, мы тебе и еще приплатим сверх, как узнаешь и расскажешь, где остальные.

– Остальные кто?

Старик не ответил.

– Ты свободен. Иди и займись делом. И гляди - чтобы это в последний раз, - как-то безжизненно сказал Червинский.

Макар сделал шаг к двери, но обернулся.

– Так про что мне спрашивать-то?

– Про невидимых!

Макар вышел, настолько удивленный освобождением, что даже не поблагодарил за него. Вспомнил, уже когда почти до дома дошел. Остановился и широко перекрестился.

– Спасибо, господи!
– сказал громко и с чувством, вызывая любопытные взгляды.

***

Когда день сменился ночью, шум в полицейском участке стих, и темные помещения освещал лишь тусклый свет уличных фонарей, из сейфа с доказательствами исчез тот самый предмет, что и привел сюда Матрену.

Оконная решетка оставалась целой, дверь кабинета - запертой. Лишь сейф был распахнут настежь.

Одна из ценностей Старого Леха будто растворилась в воздухе.

8

Странно это - когда будит чужой лысый старик. За неделю, проведенную вне дома, Бирюлев не привык к костлявым пальцам, осторожно трогающим за плечо. Но зато помогало безотказно: от неприятного прикосновения репортер каждый раз вскакивал, озираясь по сторонам. И всегда испытывал удивление, обнаружив зеленоватые пыльные интерьеры небольшой комнаты.

– Велели разбудить, сударь, - извиняющимся тоном заметил портье, дядька Ферапонт.

– Да-да, - жмурясь и быстро моргая, Бирюлев стряхивал остатки сна.
– Спасибо.

Он собирался пойти в газету и выяснить, наконец, сколь многое упущено. Возможно, что-то еще можно вернуть, перехватив свою же тему у кого-то из коллег. Опасаясь лишнего расстройства, вчера репортер не стал брать свежий выпуск. Лучше уж сразу узнать обо всем на месте и постараться исправить.

Бирюлев оделся в несвежее - жаль, что мысль отдать белье гостиничной прачке пришла в голову только сейчас. Побрился кое-как тупым лезвием. Взглянув в мутное зеркало, вздохнул: вряд ли его слова о том, что все уже в полном порядке, сегодня прозвучат убедительно.