Невидимые

Указав головой на дверь, закрывшуюся за рабочим, Червинский заметил:

– Глуп. Раньше был совершенно бесполезен. Уже и не ожидал я, что из него выйдет толк, но в последнее время Веселов стал просто неоценим. Мне бы совсем не хотелось, чтобы он вдруг исчез.

– Понимаю ваши опасения, - равнодушно согласился Бирюлев, наконец открывая конверт.

В записке имелось всего несколько слов, однако их хватило, чтобы унять желание раньше времени обсуждать вчерашний вопрос с полицейским.

– Вы хотели рассказать мне об этом письме, - заметил Червинский.

– Я ошибся. Тут ничего важного.

Сыщик усмехнулся.

Выйдя из сырой затхлости гостиницы в теплый день, репортер глубоко вдохнул.

Прислуга Коховского, да? Вспомнились слова Аксиньи о том, что Матрену задержали, да обугленный дом у реки.

Раз Червинский опять не сказал ничего определенного, Бирюлев попробует сам все выяснить.

***

Ульяну не замечали. Она долго топталась в углу, робея и не находя решимости самой обратиться к кому-то из грубых людей в серой форме. По детству накрепко затвердила, что от них нужно держаться подальше, и теперь никак не могла себя пересилить.

Наверное, Ульяна бы так дотянула до вечера и вернулась домой, не солоно хлебавши, если бы к ней не подошла незнакомая баба в плотном черном платке и глухом, несмотря на жару, платье. Траур носила.

– Ждешь кого или спросить хочешь?
– спросила участливо.

– Матушка моя тут... Повидаться бы...
– еле слышно шепнула Ульяна.

– Так что молча стоишь? Который час на тебя гляжу.

Баба властно - совсем, как мать - взяла за руку, подвела к полицейскому, что сидел за столом у входа в темный коридор:

– Проведать пришла.

– Это кого? Может, не велено.

Баба в трауре вопрошающе взглянула на Ульяну, а та от волнения едва фамилию свою не забыла. Даже во рту пересохло. Наконец, тихо пискнула:

– Митрофанову...

– А звать как?

Полицейский принялся листать толстую распухшую книгу.

– Матреной...

– За что?

– За кражу...

– Точно в нашем участке?

– Да... Макар сказал, к вам привели, - выпалила Ульяна. И тут же обругала себя: откуда ему знать про Макара?

Городовой долго переворачивал страницы, пока нашел:

– Есть такая. Ну, ладно, разок можно и проведать. Пошли. Говорить через окно будешь. При мне.

– Отчего так? Меня прежде прямо внутрь пускали, - удивилась Ульянина помощница.

– И тебе нельзя было. Больше не пустят, не тревожься. Эй, Лопырев!

– Чего?
– отозвались из-за тонкой стены.

– Выходи, сменишь.

Полицейский повел по коридору, но недалеко. За углом оказалось помещение - такое же, как приемная, только разделенное перегородкой с окном.

Провожатый приоткрыл его, крикнул:

– Митрофанова! Поди сюда!

Через миг Ульяна услышала материнский голос - и едва не заплакала:

– Да? Чего?

– Пришли к тебе. Радуйся.

Наклонив голову, дочь заглянула внутрь:

– Мама!

Лицо на другой стороне - серое, разом постаревшее. Неужто и впрямь она?

– Улька!

– Мама!
– больше Ульяна не могла сдерживаться, всхлипнула.

– Поживее давайте, - поторопил полицейский.

– Как вы там?

– Живем. Витюшка денег дал...

– Дети здесь, с тобой?

– Нет...

– Неужто бросила?
– ахнула мать.

– На Аксинью-соседку оставила. Емельянову. А Ванька тоже здесь?

– Да. Вам Макарка, небось, передал?

– Он тоже был. Только сперва дядька чужой зашел. Мама, как ты? Когда вас выпустят?

– Ох, и не знаю, Улька... Проси Витьку помочь, больше ничего тут не поделать.

– Мама!

– Про Дуньку слышно что?

– Нет...

Краем глаза Ульяна заметила, как к провожатому подошел другой полицейский и что-то шепнул на ухо. Тот кивнул.

– Голодные?
– прижав к глазам кулак, спросила Матрена.

– Нет, мама. Ты не тревожься. Дети каждый день рыбу ловят. Я пеку.

– Ох, горюшко...

– Ну все, повидались и полно. Пошли, - городовой взял Ульяну за плечо, отстранил от оконца.

– Мамочка, мы тебя ждем!
– закричала она.

– Улюшка!

Однако пошли не к выходу, а дальше по коридору. Затем свернули, встали у порога тесного кабинета.

– Вот, как просили.

Всклокоченный небольшой человек, сидевший за столом, глянул - будто ножом пырнул.

– Стало быть, Митрофановой дочь. Ну, проходи.

Не дожидаясь, пока Ульяна послушается, полицейский ввел ее, бросил на стул.

– Как зовут?

Она молчала, размазывая ладонью слезы по щекам.

– Немая?

– Куда там. Только трещала, что твоя сорока.

– О чем?

– Про брата, который им деньгами помог.

– Что, и другой есть? Не наш?

– Вроде того.

– Сколько ж их там? Надо самим проверить.

– Да, еще про какую-то Аксинью Емельяниху вспоминала.

– Это та, бирюлевская... Стоило бы и к ней как-нибудь наведаться. Ну так что, девка безымянная? Будешь говорить по-хорошему?

Какой там - говорить. Ульяна едва дышала - от страху и переживаний горло словно перекрыл ком.

– Что твоя мать делала раньше, лет шесть назад, знаешь?

Ульяна вытаращилась с ужасом и быстро покачала головой.

– Не может быть. Поди, уже большая была. Должна знать. Как зовут?
– обратился взлохмаченный к полицейскому.

– Не спросили...

– Ну, стало быть, не скажет - к остальным посадим.

– Нельзя мне!
– пуще прежнего перепугалась Ульяна.
– Дома брат с сестрой. Маленькие. С голоду помрут. Ульяна я.

– Хорошо... Так что, Ульяна? Припомнишь чего?

Закусив кожу на ладони белыми ровными зубами, Матренина дочь призадумалась. Молчать вовсе - нельзя. Лишнего сболтнуть - еще хуже.

– Мама в прислугах работала...

– У кого?

– У разных. У госпожи долго...

Ох, зря.

– У какой госпожи?