Обагрённые

Так думал Чой Шо в минуты душевной слабости. Но природная трусость, а также жадность и глупость — главные беды всех правителей и сановников Гивеи — не давали ему сил бороться с тем неведомым, могущественным и необъяснимым, что он сам для себя называл «Зовом», который ломал его волю, комкал Чой Шо как бумажный лист. Поэтому будущее бессмертного «вершителя», сохранение прежних привилегий и богатств, а то и получение значительно большего, перевешивало чашу весов в его рассуждениях и помыслах. С некоторых пор Чой Шо не мог и помыслить для себя иного будущего. Ведь где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

К тому же Чой Шо прекрасно понимал, что его окружают люди, которые думают так же, как он, и они не остановятся ни перед чем, чтобы достичь своей цели. Это так же вызывало страх за свою жизнь и подавляло волю к сопротивлению. А народ Гивеи… Ну что народ? Какое по большому счёту Чой Шо дело до этого самого народа, судьба которого уже предрешена?

Между тем, этот самый народ в основной своей массе стал догадываться о том, что страшная эпидемия, которой его пугают сановники и правитель, на самом деле, не так страшна. Что власть имущие хотят лишить простых людей всех прежних прав и свобод, прикрываясь ложью о заботе и безопасности, на самом деле, нацепив на каждого «зелёные метки» с личным номером, хотят сломить волю и затуманить разум простым гивейцам. Правда, были и такие, кто не осознавал, какую страшную судьбу на самом деле им уготовили те, чьими руками вершится беззаконие на планете. Многие живущие в больших городах всё ещё надеялись, верили в то, что скоро всё это творящееся безумие закончиться, закончиться, как кошмарный сон и жизнь вернётся в нормальное русло. Эта вера заставляла их добровольно подчиняться, покорно терпеть «временные» неудобства, терпеть все унижения и притеснения, оправдывая своё рабское повиновение необходимостью сберечь свой маленький мирок мнимого комфорта в океане беззакония и тотального террора властей. Покорившимся и в голову не приходило, что очень скоро этот их уютный мирок будет безжалостно разрушен, что их семьи будут уничтожены, и всё их смирение пойдёт прахом, что все их жертвы окажутся напрасными, а усилия тщетными.

Неспособность это осознать, намеренный уход от действительности в мир утешительных иллюзий, где все беды обязательно обойдут тебя стороной, порождали уверенность в том, что те, кто не сидит безропотно, кто пытается бороться за свою и общую свободу, за право оставаться человеком, а не быть рабом, вот они и есть истинная угроза маленькому мирку обывательского счастья. Не властители и богатеи, наживающиеся на бедах народа, а такие же простые люди, но нашедшие в себе силы оставаться зрячими, думающими и отважными не смотря ни на что.

Эти страхи намеренно подогревались властителями Гивеи, которым необходимо было посеять раскол в обществе, стравить людей друг с другом, чтобы уничтожить на корню любое сопротивление и стремление к свободе. Древний принцип «разделяй и властвуй» действовал здесь безотказно. Чой Шо прекрасно понимал, что в случае, если однажды народ Гивеи взбунтуется по-настоящему, то судьба гивейской элиты и его самого будет незавидной. Тут уж никакие дворцы-крепости, никакие подземные убежища не спасут от беспощадного народного гнева. Народу не скажешь, что во всём виноват какой-то «Зов», отдававший все приказы.

Чой Шо понимал это, но единственное, что он мог сделать это прикармливать денежными подачками карателей ОЗАР, на которых была его последняя надежда. Но сколько не задабривай рядовых озаровцев, они ведь тоже не дураки. Они прекрасно понимают, что подобные подачки от власти это лишь крохи от тех миллионов и миллиардов биджей, что имеют олигархи планеты каждый час, каждый день. Так какой же смысл озаровцам рисковать своими жизнями, выполняя приказы своих начальников? Зачем им защищать гивейскую знать, смотрящую на них с презрением свысока? Слухи о недовольстве в рядах озаровцев всё чаще доходили до Чой Шо, и страх его усиливался с каждым днём, как народные протесты. Пропаганда презрительно называла не смирившихся, отстаивающих свои права — «оскорбителями». Таких людей открыто поливали грязью, призывали уничтожать их физически, но свободолюбивые люди не сдавались и всё чаще переходили к открытому противостоянию и столкновениям с карателями из ОЗАР. С каждым днём подобные столкновения становились всё ожесточённее и масштабнее.

Чтобы подавить волю к сопротивлению у «оскорбителей» и заставить их уколоться специальным генномодификатором, как того требовал Зов, сановники во главе с Чой Шо приняли решение о формировании специальных санитарных отрядов из тех, кто проявлял послушание и слепо верил власти. Таких в народе теперь называли «винителями». За свою преданность режиму они получали не ордена и медали, а персональные нашивки на одежду — зелёные метки, с расширенным перечнем возможностей. Задача у «винителей» была простая: вколоть каждому не уколотому гивейцу положенную ему дозу генномодификатора. Без этого проект «Багровый луч» оказывался под угрозой срыва, ведь для его реализации была необходима генетическая модификация каждого человеческого организма на планете. Для этих целей отряды «винителей» даже снабдили недавним изобретением гивейской науки — специальным пузырьковым пистолетом, который позволял делать инъекции с помощью лазера безболезненно и бесследно с большого расстояния.

Теперь «винителям» уже не приходилось отлавливать непокорных «оскорбителей» на улицах или при поддержке карателей отцеплять целые кварталы и вламываться в дома «оскорбителей», чтобы насильно вколоть им дозу спасительного генномодификатора. Само по себе это было неудобно, долго, да к тому же сопряжено с большим риском для самих «винителей», потому что не всякий «оскорбитель» давал себя уколоть без ожесточённого сопротивления. Многие из «винителей» уже погибли в подобных столкновениях, ведь карателей-озаровцев на всех не хватало. Поэтому работа любого «винителя» становилась ещё и опасной для них самих, а платили за неё совсем немного. Но настоящий «винитель» посвящал себя борьбе с «оскорбителями» не ради денег или наград, он делал это по идейным соображениям, во имя процветания и безопасности народа Стигии.

С появлением у «винителей» пузырькового пистолета, их лозунгом стала знаменитая фраза, брошенная как-то правителем Чой Шо: «Заставлять нельзя, но можно принуждать». Так и выходило на деле. Многие «оскорбители» даже не подозревали, что их колют насильно. От тех же, кто о чём-то догадывался и мог наброситься на «винителей» с кулаками или даже с оружием, спасали специальные бронированные машины, которые правительство Стигии с недавних пор стало выделять на каждый санитарный спецотряд.

С одним из таких санитарных спецотрядов, орудовавших в отдалённом предместье северной столицы, и столкнулись отправившиеся в своё дальнее путешествие Вир и его товарищи. Добрались они сюда по подземной дороге, о которой рассказал им Лао Ши. Этим путём давно уже никто не пользовался из представителей воинства «Серых Ангелов», поэтому, когда провожавший отряд доктор Мун взялся за толстую рукоятку, вмонтированную в квадратную колонну, и с силой потянул на себя, тяжёлые, как ворота, двери распахнулись не сразу, издав при этом противный металлический визг. За дверями открылся путь в мрачное, пахнущее сыростью подземелье, по которому когда-то курсировали специальные составы, перевозившие боеприпасы и военное снаряжение.

— Вот отсюда прямо и поедете, — сообщил Мун, наставляя своих товарищей. — Как раз до синего семафора. Запомни Вир. Там в боковом проходе есть подъёмник на поверхность. Ехать вам километров восемьдесят отсюда придётся. Как подниметесь, прямо на побережье и окажитесь. Где-то там должны быть посадочные площадки для винтолётов… Ну, или же морем доберётесь на каком-нибудь рыбацком судне. Места там безлюдные в основном. Небольшие рыбацкие посёлки только вокруг, но всё равно будьте осторожными и предусмотрительными. Люди повсюду разные бывают.

— Спасибо, доктор! — Вир пожал Муну руку. — Для того у нас и есть ДПР.

Он показал на свой прибор, висевший на шее, как медальон.

— Удачи вам, ребята! — на прощанье Мун обнял Чада, Рубину и ещё двоих бойцов: Юла и Ната.

— Жаль, что не могу с вами поехать, — вздохнул доктор.

— Вам важнее здесь оставаться. Вы наш единственный врач, — ободряюще улыбнулся Чад.

— Знаю. Потому и остаюсь, — вздохнул Мун. Когда все пятеро вышли в коридор, по одной стороне которого шли железные опоры и рельсы, он включил большой рубильник на стене, пуская ток по контактной сети.

Первым в проржавевший тёмный вагон вошёл Вир, огляделся по сторонам и уселся за рычаги управления, пощёлкал тумблерами на косой панели перед собой. Зажёгся путевой прожектор, освещая мрак впереди. Вир запустил двигатель, и дребезжащий вагон нехотя с протяжным грохотом покатился в непроглядную темь под округлые своды подземного туннеля.

Они ехали долго. Серый овал туннеля, выхваченный, словно из небытия прожектором, светился вертикальными полосами разноцветных указателей. Поддавшись гипнотизирующему мельканию бегущих навстречу сигнальных люминофор, Рубина прислонилась лбом к холодной металлической стенке вагона и тихонько запела: