Офицеры-2

Шуракен вскинул голову и увидел над собой хо­лодное, бесстрастное лицо профессиональной меди­цинской сестры. Шуракен понял, что попался, его, как быка, привели и поставили, куда следует, и наручни­ки не понадобились. Шуракен тут же ободрал с себя все развлекушки, которые на него понавешали, что­бы направить в ложном направлении его инстинкт са­мосохранения. Пожалуй, он еще успел бы надеть мо­нитор на голову Профессора, но это уже ничего бы не изменило.

На Шуракена начала наваливаться непреодолимая тяжесть, он, как подлодка, стремительно проваливал­ся в глубину черной, мертвой бездны. Непреодолимая тоска и апатия быстро гасили его агрессивность и волю к действию. Все стало безразлично.

Наблюдавший за Шуракеном Профессор видел, как быстро тускнеет взгляд. Мускулы лица настолько утратили тонус, что провисли под собственной тяже­стью, искажая четкие и правильные черты лица. Ниж­няя губа и челюсть отвисли, веки полуопустились, одно меньше, другое больше, как у паралитика.

— Игорь, пригласи этого Александра Иванови­ча, — сказал Профессор молодому человеку, которо­го Шуракен назвал сталкером. — Анна Львовна, у вас готова вторая инъекция?

– Да.

В сидящем в кресле апатичном дегенерате Мед­ведев опознал Шуракена только по оливковому ка­муфляжу. Но он постарался скрыть свое впечатление от этого тяжелого зрелища.

— Нам предстоит работать с человеком, находя­щимся в... скажем так — нестандартном состоянии, — сказал ему Профессор. — У него будет отсутствовать самоконтроль и любые установки на защиту инфор­мации. Предупреждаю, зрелище не из приятных. Он будет молоть совершеннейшую чепуху. Вам совершен­но необязательно здесь присутствовать, все равно воп­росы буду задавать я. У вас нет навыков, необходи­мых, чтобы иметь дело с человеком в таком состоя­нии.

— Я должен присутствовать при допросе.

— Хорошо, но предупреждаю, времени мало, по­старайтесь не мешать мне.

— А если будут интересные результаты, мы смо­жем продолжить?

— Не гарантирую.

Пока Профессор инструктировал Медведева, медсестра сделала Шуракену второй укол. Если вве­денное ему раньше вещество было мощным транк­вилизатором, подавившим высшие функции голов­ного мозга, то вещество, введенное следом, вызвало не менее мощное возбуждение эмоциональных и ре­чевых центров. Интеллектуальные и волевые функ­ции, которые позволили бы объективно оценивать ситуацию и управлять собой, остались глубоко затор­моженными.

Апатия сменилась диким возбуждением. Шуракен посмотрел на Профессора и Медведева и вдруг уви­дел, что это свои, родные мужики. Он почувствовал безграничное доверие к ним и, пытаясь выразить свои чувства, понес околесицу, как пьяный дурак, которому случайные попутчики кажутся закадычными друж­ками.

Не контролируемые волей, психологические ус­тановки на защиту информации рассыпались. Весь объем памяти Шуракена был открыт для беспрепят­ственного доступа. С помощью вопросов, содержащих ключевые слова, Профессор пытался направлять по­ток сознания Шуракена в нужном направлении. Но на ключевые слова, своего рода пароли, вроде «ору­жие», «посредник», «сделка», «Ширяев», Шуракен выдавал на первый взгляд полную чепуху — бессвяз­ную ассоциативную информацию, иногда не имею­щую никакого отношения к тому, что интересовало Профессора и Медведева. И хотя все, что даже не го­ворил, а просто нес Шуракен, было сбивчиво, невнят­но или вообще лишено логических связей, Профес­сор пытался выловить в этом потоке имена или хотя бы обозначения фактов и событий, сориентировав­шись на которые можно было задать следующие, уже более точные вопросы. Затем, подвергнув запись доп­роса аналитической обработке, восстановив логичес­кие связи между раздробленными фрагментами, пред­стояло, как в известной головоломке, сложить картин­ку событий.

Но все, что удалось выяснить, было чисто внешни­ми фактами, вроде визитов дельцов и посредников типа Аль-Хаадата. Ширяев был опытный конспира­тор, поэтому не замешанный в его махинациях Шу­ракен ни прямо, ни косвенно не мог сообщить ниче­го, что помогло бы добраться до него.

Возбуждение нарастало. Взгляд Шуракена уже ни на чем не фиксировался, лицо кривилось и дергалось в идиотских гримасах. Гортань и губы мучительно на­прягались, так что на шее вздувались мускулы, но, не­смотря на все усилия, Шуракен, как глухонемой, из­давал лишь звуки, уже мало похожие на человеческую речь.

— Все, — сказал Медведеву Профессор. — Теперь уходите. Анна Львовна, кофеин, быстро!

— Но он же почти ничего не сказал. Нес какую-то ахинею.

— Выложил все, что знал. Он не имеет никакого отношения к вашей проблеме, теперь я вам это могу сказать совершенно точно.

Шуракена охватила бешеная ярость. Мир, кото­рый только что казался ему родным и добрым, где люди смотрели на него с любовью и уважением, хоте­ли с ним общаться, вдруг превратился в железобетон­ную клетку. Шуракен почувствовал, как вокруг него сжалось кольцо ненависти и злобы. Разум Шуракена был погружен в хаос. Он превратился в зверя, обучен­ного побеждать и выживать любой ценой.

Профессор увидел вспышку ярости в глазах Шу­ракена, но он знал, что ни один человек не способен выдержать шок такой силы и сейчас не только психи­ка, но и вся биологическая машина идет вразнос.

Грудь, казалось, сдавил железный обруч, сердце готово было разорваться на куски. Шуракен сделал по­пытку встать и потерял сознание.

2

По телевизору непрерывно показывали хронику путча. Генерал Осоргин уговаривал себя выключить «ящик», не смотреть. Он все видел собственными гла­зами. В дни путча он был в Москве, ходил по улицам, был у Белого дома. Он видел молодежь, сидевшую у костров и размахивавшую над головами горящими за­жигалками под песни Цоя, ревевшие из магнитофо­нов. Видел другие костры, где из тех же магнитофо­нов звучали солдатские «афганские» песни, а рядом с этими парнями в тельняшках и камуфляже Лежали за­точенные десантные лопатки. В его памяти вставали картины уличных боев в Праге, и Осоргину станови­лось не по себе от понимания, насколько вероятно по­вторение того давнего кошмара на улицах Москвы. Он сделал свой выбор. Он поехал в полк, которым коман­довал пятнадцать лет, перед тем как его перевели в Ген­штаб, и остановил уже готовую к выходу танковую колонну.

Теперь Осоргин хотел только тишины и покоя.

Когда в кабинете его городской квартиры зазво­нил телефон, Осоргин не сразу снял трубку. Он знал, кто это звонит. Телефон продолжал звонить, и Осор­гин наконец взял трубку.

— Слушаю...

Голос, доносящийся из телефонной трубки, был старческий, усталый, но все еще властный, хорошо по­ставленный и грубый. Это был голос военного чело­века, привыкшего отдавать приказы.

— Осоргин, ты подлец. Если бы я мог, сорвал бы с тебя погоны. Мы рассчитывали на тебя, а ты, сволочь, поехал в полк и не дал танкам выйти с базы.

— Я выполнил свой долг — предотвратил бессмыс­ленное кровопролитие.

— Сейчас многие предали. Но когда предают та­кие, как ты, поневоле начинаешь ненавидеть эту стра­ну. Будь ты проклят.

В трубке раздались гудки отбоя. Осоргин с блед­ным, помертвевшим лицом опустился в кресло.

На следующий день Осоргин узнал, что человек, звонивший ему, застрелился. Это было страшное из­вестие. Они никогда не были особенно близки в обыч­ном обывательском смысле, но их связывало нечто большее. Они делали общее дело и одинаково пони­мали свой долг перед отечеством. Только теперь, в са­мом конце, между ними легла эта страшная черная пропасть, и они оказались по разные стороны. Теперь, после его самоубийства, проклятие, брошенное на пороге смерти, приобрело совершенно иное значение. Осоргин прожил слишком длинную жизнь, чтобы не знать цену таким вещам. В его душе возникло пред­чувствие несчастья. Единственное, что еще имело власть над генералом Осоргиным, — это страх за судь­бу сына. Поэтому, когда возникло это ужасное, сосу­щее сердце предчувствие, он старался внушить себе, что это предчувствие собственной смерти. Но Осор­гин чувствовал, что это не так или не совсем так. Ког­да он смотрел на фотографию Егора, стоявшую на письменном столе, то ему казалось, что в лице сына что-то неуловимо изменилось, как будто незримая тень проклятия все же коснулась его. Осоргин гнал от себя опасные, иррациональные мысли и чувства, пы­тался замкнуть предчувствие в себе, не позволял ощу­щению пришедшей в его дом беды пасть на Егора.

После той ночи Осоргин вдруг сразу стал больным, старым, одиноким человеком. Августовская буря, вынудившая старого генерала снова ввязаться в борьбу, сожгла весь запас жизненных сил. Разрыв с соратни­ками из старой гвардии и обвинение в предательстве добили его. Он был благодарен своему колли за то, что у него был предлог и обязанность выйти на улицу и не оставаться в пустой квартире наедине со своими пред­чувствиями и грызущей тревогой за сына.

Тот день выдался дождливым и ветреным. В луже на асфальте Осоргин увидел первые опавшие листья. Он чувствовал себя бесконечно усталым и даже сокра­тил обычный маршрут прогулки. Промокший колли ничего не имел против.