Офицеры-2

— Что-то он не слишком резво двигается. Вы двое, тащите мерзавца сюда, мы вас прикроем! — за­орал он.

Двое бросились к Ставру. Они закинули себе на плечи его руки, мигом доволокли до вертолета и, как мешок, забросили на борт. Они не знали, кто он, но в таких ситуациях думать опасно для жизни. Надо дей­ствовать: хватать мерзавца, как приказано, тащить в вертолет и убираться из этого проклятого места, где пули прошивают пространство во всех направлениях.

— Взлет! Взлет! — заорал квадратный.

Второй пилот, к которому был обращен этот при­каз, потянул вверх дроссельный рычаг, и вертолет взмыл над кустарником.

— Мы потеряли двоих, Динар, — сказал человек, который, очевидно, был старшим в группе. Динаром он назвал квадратного.

— Одного, — уточнил Динар. — Мне сказали, что я должен подобрать семерых сукиных котов. Вас шесть.

— Этот не наш, — ответил старший, кивнув на Ставра.

— Вот как? Тогда откуда взялся этот кусок говна?

— Тебе видней. Ты приказал взять его на борт. Ставр понял, что у него есть все шансы еще раз

вылететь из вертолета, но теперь уже с пулей в голове. Но даже подыхая, он не собирался приседать и бить хвостом перед всяким сбродом.

— Да пошли вы все на хер, — заявил он, встречая зрачок в зрачок каждую пару направленных на него глаз. — Я не просил тащить меня в ваш сраный верто­лет.

— Сынок, — сурово сказал Динар. — Этот сраный вертолет мой, и ору здесь только я. Понял?

— Дайте воды... — попросил Ставр.

4

Боль. Страшная боль пронизывала мозг. Голова разбухла от боли, и Шуракену хотелось разбить ее о стену. Но когда он попытался подняться, его повело и отбросило назад. К горлу подкатила тошнота. Шуракен инстинктивно свесил голову вниз, изо рта и из носа у него хлынула кровь. Он давился, бле­вал кровью и желчью. Зрелище было страшное, но кровотечение спасло его от непоправимой беды. Спо­собный выдерживать запредельные нагрузки, орга­низм сумел защитить себя. Кровеносные сосуды в носу и горле порвало, прежде чем это произошло бы в го­ловном мозге. Кровотечение спасло Шуракена от смерти в лучшем случае, а в худшем — от паралича.

Через некоторое время боль стала терпимой. По-прежнему следуя только инстинкту, заставлявшему его, как раненое животное, встать на ноги, Шуракен поднялся с койки, со сбитого в ком солдатского одея­ла, испачканного кровью и желчью. Ничего не сооб­ражая, он сделал два шага и уткнулся в стену, тупо по­вернулся, сделал пять шагов и уткнулся в закрытую дверь, снова повернулся и пошел обратно к стене. Так он кружил около двух часов, потом остановился в углу. Стены дали ему ощущение безопасности, Шуракен опустился на пол и прижался к ним спиной. Созна­ние застилал мрак отчаяния и тоски. Мир рассыпал­ся, как головоломка. Шуракен, как сквозь амбразуру, видел только то, что оказывалось прямо перед глаза­ми. Стоило повернуть голову или перевести взгляд, и картинка становилась другой. Никакой логической связи между дробящимися картинками Шуракен ус­тановить не пытался. Он не понимал, где находится, не узнавал камеры, из которой его вывел сталкер, не помнил ничего, что за этим последовало. Шуракен вообще ничего не помнил, потому что в его голове не возникало ни одной мысли, даже просто слов не было. Были только хаос и отчаяние.

Щелчок замка ударил по нервам, как разряд тока.

В камеру вошел дежурный прапорщик с подносом, на котором стояли тарелки. Он выматерился, увидев Шуракена, сидящего на полу в углу камеры. Лицо и майка у него были в засохшей крови.

— Ты только посмотри, что этот придурок с собой сделал, — сказал прапорщик оставшемуся у двери на­парнику. — Он весь в кровище.

Прапорщик поставил поднос на стол и всего лишь сделал шаг к Шуракену. В следующий миг он грохнул­ся на пол, подсеченный ударом ног. Шуракен бросил­ся на него сверху и оседлал, придавив к полу. Ударом в челюсть он отбросил назад притянутую к груди го­лову прапорщика и заставил его открыть шею. Следу­ющий, смертельный, удар был нацелен в горло. Мус­кулы работали автоматически, подчиняясь вписанно­му в подкорку стереотипу боевых действий. Шуракен не бил, он убивал.

Прапорщика спасло только то, что его напарник оказался человеком достаточно решительным, а у Шу­ракена сейчас отсутствовала объемность восприятия, называемая видением поля боя. В нормальном состо­янии он не выпустил бы из внимания второго против­ника и не пропустил бы страшный удар ногой в голо­ву. На несколько секунд Шуракен вылетел в нокаут, а второй прапорщик схватил своего напарника за ши­ворот, волоком вытащил в коридор и захлопнул дверь камеры.

Через несколько минут пострадавший прапорщик был отправлен в санчасть со сломанной челюстью, а его напарник давал объяснения дежурному офицеру по поводу происшествия.

– Да он невменяемый отморозок, — заявил пра­порщик. — Если бы я не сшиб ему башню, он бы про­сто размазал Мамонова по полу.

Дальнейшие наблюдения показали, что Шуракен действительно невменяем. Он часами кружил по ка­мере или сидел в углу, прижавшись спиной к стенам. Желающих входить к нему в камеру не находилось, слишком очевидно было, чем этот эксперимент кон­чится. О невменяемости капитана Гайдамака было доложено начальству, и Профессору предложили дать объяснения по этому поводу.

— Я предупреждал о возможных тяжелых послед­ствиях допроса под психотропными препаратами, — заявил Профессор. — У Гайдамака отсутствует соци­альная мотивация поведения, другими словами, раз­рушена личность. Он подчиняется только базовым ин­стинктам. Он постоянно чувствует себя окруженным опасностью, а так как он сотрудник специального бо­евого подразделения, обученный убивать своих вра­гов, то он действительно очень опасен.

— С этим можно что-нибудь сделать?

— Самосознание может восстановиться в любой момент, может не восстановиться вообще или восста­новиться частично с шизофреническими деформаци­ями.

— В таком случае им должны заниматься специа­листы.

Желая как можно быстрее избавиться от никому не нужного, к тому же опасного человека, начальство велело готовить приказ об отправке капитана Гайда­мака в госпиталь.

Шуракен не подозревал, какая страшная беда над­вигается на него, но вряд ли его состояние можно было назвать блаженным неведением. Он кружил и кружил, инстинктивно ища выход из железобетонной клетки, или забивался в угол от смертельной тоски. Миски с едой ему ставили на пол у порога. За те несколько дней, в течение которых начальство переваривало си­туацию и принимало решение, Шуракен совершенно утратил человеческий облик, но животный инстинкт заставлял его находить пищу и отправлять естествен­ные надобности в определенном месте камеры, где стояла параша.

Услышав щелчок замка, сидящий в углу Шуракен поднял голову и угрожающе посмотрел на открываю­щуюся дверь. Как в сильном и свирепом звере, страх пробуждал в нем ярость и готовность убивать. Но вме­сто озлобляющих его фигур, мельтешащих на пороге и быстро исчезающих за дверью, в камеру шагнул крупный мужчина в черных джинсах и дубленой кур­тке с меховым воротником. Он сильно хромал и опи­рался на трость. Увидев засевшее в углу звероподоб­ное существо, он крепко выматерился.

В душе Шуракена вдруг шевельнулась тревога уз­навания. Это было первое человеческое чувство с того момента, как он оказался в этой камере. Чувства Шу­ракена мучительно напряглись, но все усилия заце­питься за проблеск человеческого самосознания, па­мяти, пока напоминали попытку немого заговорить.

Человек с худощавым ястребиным лицом, обшир­ной плешью, окруженной плотно прилегающими к че­репу седыми волосами, и жесткой щеткой таких же ко­ротких, пробитых сединой усов с отвращением осмотрел камеру: кровь, объедки, зловонная параша. В его холодных серо-голубых глазах сверкнула вспышка гнева. Но когда он снова повернул голову к Шураке­ну, твердый взгляд, направленный прямо в зрачки, был спокойный и властный.

— Встань, — приказал он.

В его голосе прозвучал волевой посыл такой силы, что ему нельзя было не подчиниться. Шуракен маши­нально поднялся на ноги.