Офицеры-2

— Следуй за мной.

Шуракен много раз слышал этот приказ, и всегда он означал конкретное целенаправленное действие, осмысленные усилия и достижение цели. И сейчас в его сознании возник ответный волевой импульс, ко­торый как проблесковый маяк прорезал царящий там хаос.

— Командор...

Все, слово было произнесено, имя названо. Раз­розненные куски головоломки сложились, Шуракен осознал, кто он, увидел себя в омерзительной, зага­женной клетке и почуял отвратительное зловоние. Он не представлял, что такого человека, как он, можно довести до подобного позорного состояния. Шуракен был уверен, что его можно убить, но нельзя унизить. Оказалось, что это не так.

Следом за Командором Шуракен вышел из каме­ры. За дверью их ждал адъютант Командора Костя, везде сопровождавший его и исполнявший различные поручения. В руках он держал такую же, как на Ко­мандоре, летную куртку на натуральном меху.

— Помоги капитану одеться, — приказал Коман­дор.

Адъютант невозмутимо подал Шуракену крутку. Точно такую куртку и черный комбинезон Шуракену выдали, когда он был зачислен в элитное боевое под­разделение и прибыл на учебную базу. Ощущение на плечах тяжести одежды, согревавшей когда-то в лю­бую погоду, дало еще один ориентир для возвращения к себе такому, каким он был до того, как его сломали.

Теперь Шуракен понимал, что с головой у него очень плохо. Память и самосознание начали как бы оттаивать, возникли слова, обрывки мыслей. Но все пока было сумбурно. Разум лихорадило от противо­речивых чувств, и единственное, за что Шуракен мог зацепиться, было безграничное доверие к Командо­ру, благородная преданность учителю, жестко и чест­но, без поблажек и снисхождения обучившего жесто­кому ремеслу.

Случайно или нет, но, пока шли по переходам, на­поминающим лабиринт, они не встретили^ни одного человека. Тут следует уточнить, что, когда Командор явился за своим сотрудником, его предупредили, что Шуракен опасен, и предложили надеть на него наруч­ники, прежде чем вывести из камеры. Ответ Коман­дора по форме далеко превосходил все известные об­разцы общеупотребительного мата, а по смыслу сво­дился к предупреждению, что если по пути на глаза Шуракену попадется хоть один человек, с которым ему захочется расквитаться, то Командор ему в этом мешать не станет. Наконец шагавший впереди Коман­дор открыл тяжелую бронированную дверь. Шуракен увидел мягкий пасмурный свет зимнего дня и почув­ствовал на губах ни с чем не сравнимый вкус свежего морозного воздуха.

Буквально два дня назад повалил густой снег, и землю укрыл настоящий зимний покров. И сейчас в полном безветрии пушистые белые хлопья медленно опускались в колодец внутреннего двора, со всех сто­рон замкнутого железобетонными плоскостями с ря­дами стандартных казенных окон. Невесомые холод­ные хлопья ложились на жесткую щетку коротких во­лос Шуракена, на его дикую щетину и продубленную свирепым чужим солнцем кожу.

Шуракен чувствовал, как вместе с холодным воз­духом в грудь входит сила и пьянящее счастье. Все-таки он вернулся.

5

Судя по тому, что после сигнала к подъему народ хоть и зашевелился, но не спешил вскакивать с коек, строгой дисциплины в этом заведении не придержи­вались.

Готовый в любую минуту вступить в драку за свою жизнь или честь, Ставр лег спать одетым, поэтому ри­туал утреннего облачения был предельно лаконич­ным — он просто застегнул пряжку на поясе. Даже бо­тинки надевать не пришлось. Зная, что хорошая обувь всегда представляет практическую ценность, он лег не разуваясь. Ботинки и пояс были его собственные, все остальное ему выдали с армейского склада.

Вертолет Динара доставил Ставра на американс­кую военную базу за пределами Сантильяны.

Ставр увидел вертолетную площадку, обнесенную капитальным забором из железобетонных панелей, обложенную мешками с песком сторожевую вышку и

маленький звездно-полосатый флажок на капоте подъехавшего джипа.

«Америкосы... интересно, что вы делали в Санти-льяне?» — машинально подумал Ставр, хотя теперь его это уже не должно было интересовать.

— Вы хотите что-нибудь сообщить о себе? — спро­сил Ставра сержант, вылезший из джипа.

— Нет, — ответил Ставр.

Больше вопросов ему задавать не стали, он был в настолько плохом состоянии, что разбираться с его личностью не имело никакого смысла. Сержант дос­тавил его в госпиталь.

Когда санитары сняли с него одежду и отодрали присохшие к ране на спине лоскутья распоротой ост­рыми сучьями ткани, они обнаружили, что в загноив­шейся рванине копошатся мелкие белые черви. По­жалуй, Ставру повезло, что он этого видеть не мог.

Ставр все еще стоял на ногах и был способен дви­гаться только благодаря самолюбию. Голый, как Адам, он сам вошел в операционную. Армейский хирург су­нул широкую, короткопалую клешню в подставлен­ную ассистентом перчатку и, поворачиваясь к столу, сказал:

— Считай, что тебе повезло с этими червями, па­рень. Могу сказать наверняка, они спасли тебя от ган­грены. Черви, как известно, живого мяса не едят.

От этого заявления Ставра повело, пол начал ухо­дить из-под ног.

— Ложись на стол брюхом вниз, — как из-под воды услышал он голос хирурга.

Потерять сознание, уже лежа на операционном столе, было менее позорно, чем грохнуться в обморок при слове «черви» и валяться на полу, откуда санита­рам придется подбирать его, как падаль. Ставр схва­тился за край стола и неловко завалился боком на хо­лодную металлическую плоскость, покрытую зелено­вато-серой эмалью. Санитар и ассистент повернули его на живот. Прикосновение к холодному металлу прояснило сознание, но Ставра это не обрадовало. Он смертельно устал и хотел отключиться, чтобы уже ни­чего не видеть, не слышать, не чувствовать.

«Ничего, — подумал он, — сейчас дадут наркоз...»

— Так, посмотрим. — Хирург склонился над Ставром и начал осматривать рану. — Отлично поработа­ли, ребята, — пробормотал он, очевидно обращаясь к червям. — Но у меня для вас плохие новости: обжорка закрывается. Как тебя зовут, парень?

— Ставр.

— Ситуация такая, Ставр, эта царапина не кажет­ся мне достаточным основанием для общего наркоза. Думаю, под общим наркозом ты побываешь еще не раз, так что давай сэкономим ресурс организма. Я сде­лаю тебе укол, но это, конечно, совсем не то, что об­щий наркоз. Ничего, потерпишь. Извини, но тебя привяжут.

— Не надо... — пробормотал Ставр.

Ему казалось, что в венах у него не кровь, а огнен­ная лава. Он опустил пылающую голову на скрещен­ные перед собой руки.

— Я сделаю все очень быстро, — пообещал хирург.

После укола наркотика Ставр «улетел», но он слы­шал голоса хирурга и ассистента, звон инструментов и чувствовал адскую боль, когда выскребали заражен-

ную рану. Боль существовала отдельно от него и име­ла вид безумной багровой звезды.

Когда все было кончено, ассистент, прижимавший голову Ставра к столу, разжал ему челюсти и вытащил свернутый из марлевых салфеток жгут, который его за­ставили зажать в зубах, чтобы, стиснув, он не раскро­шил их.

За три недели в госпитале Ставра добросовестно привели в порядок. Один раз его спросили, кто он, но Ставр отказался сообщить о себе какие-либо сведе­ния, кроме псевдонима, своего боевого прозвища, выгравированного на медальоне вместе с группой кро­ви. Когда врачи решили, что они в полной мере вы­полнили свой долг по отношению к нему, Ставру вы­дали камуфляжные штаны и куртку, на этот раз песоч-но-коричневые — в цветах пустыни, и вернули все имевшиеся при нем вещи, разумеется, кроме оружия. Особенно Ставра обрадовали его собственные ботин­ки. Разношенные и севшие по ноге, как вторая кожа, только более прочная, они хорошо фиксировали го­леностопные суставы, страхуя их от случайных выви­хов. А специальный протектор с грунтозацепами га­рантировал прочный контакт с землей во время рез­ких и стремительных движений в бою. Для человека его образа жизни обувь имела в буквальном смысле жизненно важное значение. Второй вещью, порадо­вавшей Ставра не меньше, чем ботинки, был пояс. Хитрая пряжка на нем расстегивалась одним движе­нием пальцев, в критический момент пояс в его руках превращался в оружие.