Офицеры

...Он нашел Ставра. Когда Шуракен поднял его, голова Ставра тяжело легла ему на плечо. Шуракен прижал его к груди и заплакал.

Земля была гнилая и топкая, она не держала их двойную тяжесть. С каждым шагом Шуракен уходил в трясину чуть не по колено и с каждым шагом все трудней и трудней было вытаскивать ноги. Узкая чер­ная змейка прыгнула с кочки и впилась в руку. Бо­ясь уронить Ставра, Шуракен терпел боль и не сбра­сывал проклятую тварь. А жало все глубже проника­ло в вену. Слезы горя и изнеможения жгли Шуракену глаза, грудь судорожно расширялась, но легким не хватало воздуха, предательская слабость наливала пудовой тяжестью мускулы, текла в руки и колени. Шуракен споткнулся, упал и, как тогда в вертолете, не смог удержать Ставра. Вязкая черная вода погло­тила его, медленно сомкнулась над бледным непод­вижным лицом. В смертельной тоске Шуракен ог­ляделся и увидел тонкую березку, обреченно белею­щую среди черно-зеленых елок. Он решил срубить ее, подцепить ею тело Ставра и вытащить его из бо­лота. Шуракен вынул нож и пошел к березке. Но он услышал человеческие голоса, возбужденные и до того отвратительные, что при их звуке в нем вско­лыхнулась нечеловеческая ярость. Он понял, что они добрались до Ставра раньше его. Шуракен знал обы­чаи этой войны и представлял, что сотворят черные с телом Ставра, если найдут его.

Хорошо, что он взял из «крокодила» мачете, ина­че он не проломился бы сквозь джунгли. Шуракен рубил сплошную зеленую чащу, через которую и руки невозможно было просунуть, и ревел как зверь, но все было напрасно. Он не мог найти, где оставил Ставра...

Оказав необходимую помощь пострадавшим во время налета, док Улдис передал их местным влас­тям, и их перевезли в госпиталь. Из своих раненых было только двое: Аспид-2 с легким касательным ра­нением бедра и Шуракен, с которым доку пришлось здорово повозиться. Незалеченная рана дала острое воспаление. Термометр зашкаливало за сорок. Шу­ракен пытался встать и рвался, как бешеный жере­бец, отбиваясь от санитара, мешавшего ему это сде­лать. Док Улдис накачал его противошоковыми и ус­покаивающими препаратами, прекратив таким образом самоубийственное безумие. Затем он вскрыл и вычистил нагноение, образовавшееся из-за силь­ного ушиба в плохо зажившей ране. Через двое су­ток температура упала, и Шуракен пришел в себя, вконец обессиленный. В его сознании стерлись от­рывочные, уже искаженные полубредом кртины ко­роткого возвращения в сознание, но он с болезнен­ной отчетливостью помнил все, что было до вспыш­ки в глазах и внезапного провала в небытие.

Шуракен уже не был одержим идеей искать Став­ра. Он презирал психопатов и свои чувства всегда воспринимал только с точки зрения позитивных, ра­циональных решений. Он понимал, что время упу­щено: если на труп Ставра не наткнулись повстан­цы, то его обязательно нашли термиты, а им нужно буквально несколько часов, чтобы обглодать тело до костей и приняться за кости.

Но сейчас бездействие и болезнь разрушали его стойкость. Он сосредоточился на своем отчаянии и, лежа на спине с закрытыми глазами, вел непрерыв­ный внутренний разговор со Ставром. Он говорил ему те слова, которые колом встали бы у него в гор­ле, если бы он попробовал по жизни сказать их вслух. Ведь и Ставр никогда не выставил бы своих чувств напоказ, закамуфлировал бы их обычной грубостью и насмешкой. Шуракен снова и снова в мельчайших деталях вспоминал все, что произошло в вертолете. Шуракен был безнадежно одинок в своем отчаянии. Тоска высасывала из него последние силы. Он был глух и слеп ко всему и безразличен даже к болезнен­ным манипуляциям дока Улдиса, когда тот обраба­тывал открытую, плохо заживающую рану. Но если ему задавали вопросы, Шуракен отвечал неохотно, но вполне конкретно, так что док Улдис мог убедить­ся, что с головой у него все в порядке.

— Ему нелегко будет пережить смерть Егора, — сказал Улдис пилотам, когда они по традиции ужи­нали в клубе. — У них ведь практически не было се­мей, и, я думаю, по-настоящему у них уже никого ближе друг друга не осталось.

— Надо поговорить с ним об Егоре. Если он за­говорит, ему станет легче, — сказал Аспид-2.

— Я пробовал, он не хочет разговаривать, — от­ветил Улдис.

— Сашке можно пить? — спросил Аспид-1.

— Пить всегда можно.

— У меня есть бутылка московской водки. Надо помянуть Егора. Теперь уж ничего не поделаешь. Жизнь.

Они по-прежнему каждый вечер собирались в офицерском клубе, но после пожара в резиденции и гибели базы «Стюарт» события приняли такой обо­рот, что, похоже, дни русской колонии в Сантильяне были сочтены.

Док Улдис вошел в палату, остановился возле кровати и посмотрел на отчужденное и напряжен­ное лицо Шуракена, как обычно лежащего с закры­тыми глазами.

— Малыш, ты далеко? — спросил док.

— Я здесь.

Док придвинул стул и сел.

Шуракен открыл глаза и посмотрел на Улдиса. В его глазах были бесконечная усталость и боль. Ул­дис видел, что Шуракен с трудом отвлекается от сво­их горестных сосредоточенных размышлений и хо­чет одного — чтобы его оставили в покое.

— Послушай, мне надо кое-что сказать тебе.

— Я слушаю.

— Прибыла комиссия из Москвы. Я не могу по­мешать им допросить тебя. Постарайся переклю­читься, все обдумать и решить, что ты будешь гово­рить.

— Я скажу все как есть. Ширяев подтвердит, что у нас не было намерения взрывать базу. Надо поис­кать в кармане моей куртки, там должен быть под­писанный им план операции.

— На Ширяева не рассчитывай. Он ничего не подтвердит.

— Почему?

— Потому что его нет в живых или, по крайней мере, нет в наличии.

— Что? Что это значит? Улдис, я ни черта не по­нимаю. Нет в живых и нет в наличии — разные вещи. Извини, давай поконкретней.

— Ширяев исчез в тот день, когда вы мотались на базу. Димка, секретарь, сказал, что, возможно, он получил известие о взрывах на «Стюарте» и поехал разбираться. Вроде он никому ничего не сказал, по­тому что операция была секретной.

— Тогда откуда ты об этом знаешь?

— Вертолетчики сказали, что «Стюарт» ваших рук дело.

— Нет, не наших. Так что стало с Ширяевым?

— Вроде он погиб. Нашли его машину, подорвав­шуюся на мине, останки белого человека. Опознать, Ширяев это или нет, практически невозможно.

— Я не верю, что Ширяев погиб, — спокойно сказал Шуракен. — Такое говно за просто так не по­гибает. У него всегда все было рассчитано. Значит, он знал, что будет с базой, подставил нас, а сам уд­рал.

— Да, кстати, в тот же день вашему приятелю, генералу Джорику, прострелили башку. Объявлено, что он погиб, командуя обороной дворца во время налета.

— Ты тоже не веришь, что Ширяев погиб?

— Я слишком хорошо знаю Ширяева, поэтому ни за что не поручусь. Но в принципе он мог подо­рваться.

Как только перед Шуракеном возникла конк­ретная практическая проблема, с которой ему пред­стояло разбираться, его депрессия начала быстро отходить на задний план. Он уже не выглядел пси­хопатом, сосредоточенным на своих болезненных переживаниях. Это радовало. Док с большим ува­жением относился к Шуракену и не хотел, чтобы парень стал легкой добычей для следователей. А в том, что Шуракена сейчас начнут потрошить самым серьезным образом, сомневаться не приходилось.

22

Президент Агильера принял трех старших офи­церов, возглавлявших следственную комиссию. Он был в трауре по случаю трагической кончины своего брата, верховного главнокомандующего республики Джошуа Агильеры. Со сдержанным достоинством человека, мужественно переживающего свое горе, президент сказал, что считает себя обязанным по­святит русских друзей в истинные обстоятельства трагедии. Официально было объявлено, что генерал Агильера погиб во время террористического налета на резиденцию, но на самом деле, сказал президент, он застрелился, узнав о предательстве полковников, вошедших в сговор с главарями оппозиции и пытав­шихся осуществить военный переворот. Генерал Аги­льера не смог пережить того, что люди, которым он

доверил ключевые посты в армии республики, все эти верные соратники, друзья юности, как полков­ник Касимба, оказались гнусными предателями, не­годяями, поставившими на карту благополучие стра­ны ради призрачной надежды захватить власть.

— Мой брат, — сказал президент, — был челове­ком несгибаемой чести. Такие понятия, как верность и воинский долг, были для него святыми. Он был иде­алист, но я даже представить себе не мог, что благо­родство может привести его к такому трагическому финалу. Я чувствую себя виноватым перед Джошуа. Он очень много работал, жил в постоянном нечело­веческом напряжении. Этого требовала беспощад­ная борьба с оппозиционными группировками. Джо­шуа ни на один день не мог ослабить усилия, не мог позволить себе отдохнуть. А я рассчитывал на его зре­лость, силу и несокрушимое здоровье и мало берег его. И вот попытка военного переворота привела к непоправимому. У брата произошел нервный срыв. Я никогда не смогу простить себе того, что в эту ми­нуту меня не оказалось рядом с ним. Смерть Джо­шуа не только мое личное горе, но и невосполнимая потеря для страны. Опираясь на надежную, возглав­ляемую Джошуа национальную гвардию, я мог спо­койно вести республику по пути демократических реформ, промышленного и культурного возрожде­ния. Увы, отныне мне не с кем разделить мою ношу. Господа, видя в вас прежде всего посланцев великой страны, которая в трудную минуту протянула мне руку дружбы, я поделился с вами своим личным го­рем, но прошу сохранить известие о самоубийстве моего брата в тайне. Это в интересах чести семьи Агильера.