Огнеборец

— Нет, чёрт возьми! — рычу я. — Ты меня так просто не получишь!

Оцепенение спадает и я рывком протягиваю руку и хватаю обладателя этих глаз за шею. Пальцы сжимаются на ней.

Пылающие глаза вспыхивают. Распахиваются шире. Они растерялись, удивились. Чувствую, как моя рука сжимает хватку.

Почему-то у этих пылающих глаз теперь совершенно другое выражение. Вместо голода я вижу в них отчаяние. Вместо жажды — страх?

Пламя в груди будто бы на миг трепыхается, как свеча на ветру, постепенно унимается и я впервые не чувствую угрозы. Только… боль. Похожую на мою.

Но это длиться мгновение, потому, что неожиданно для меня в груди словно разлили расплавленный металл. Он нестерпимо жжет меня изнутри.

Слышу голос, звучащий прямо в моей голове. Потусторонний, низкий — такого тембра, который я никогда не встречал в своей жизни, но одновременно бесконечно знакомый, будто я слушал его всю жизнь.

Он говорит мне прямо в мозг, минуя уши. Я его уже слышал. Слышал, и это довело меня до грани. Он говорит мне:

«Убей. Победи. Мы не должны проиграть».

Шея в моей руке кажется такой хрупкой. Одно движение — и она переломится, как сухая ветвь.

«Убей. Освободись», — повторяет голос.

Я пытаюсь вдохнуть и не могу.

«Убей. Стань тем, кем должен».

В глазах передо мной уже нет страха — только немая мольба. И… надежда?

Какого чёрта вообще происходит? Какого чёрта я делаю?

«Убей. Получи силу».

Силу? О какой силе он говорит, если только и делает, что командует мной? Где сила в том, чтобы быть его безвольным рабом? Ну уж нет.

— Да пошёл ты, — говорю я. — Ты мной управлять не будешь.

Разжимаю руку. Пламенные глаза распахиваются. Они удивлены. На миг в них проскальзывает… Сожаление? И они исчезают, растворяясь в темноте, как огонь погасшей свечи.

Пламя в груди начинает вновь разгораться. Теперь оно несёт не только боль, но и свет, и тепло. Тепло разливается от груди по всему телу. Непроглядная темнота начинает отступать.

Но это ненадолго. Вновь меня обступает тьма.

Резко разворачиваюсь и вижу… себя. Укутанного языками пламени и тьмой. Кожа моя черна, на руках — когти, глаза горят багровым огнём. В них нет ничего кроме ярости и ненависти. Угольно черное, покрытое роговыми наростами тело укутано пеленой пламени, а в жилах струится темнота вперемешку с огнём. В груди — сочащаяся яркой пылающей кровью дыра.

Я смотрю на себя, как хищник смотрит на жертву, оскалившись, готовясь броситься на неё.

— Глупец, — произносит другой я. — Ты не достоин. Теперь я займу твоё место.

Да, несколько секунд я теряюсь и не нахожу, что ответить. Но сейчас я понимаю: кто бы ни стоял передо мной, он у меня не получит.

— Ну попробуй, — оскалился я, — Больно уж дешевая угроза. Не ты первый.

— Это не угроза, — ехидно улыбается мой черный двойник, — Это твоя судьба.

— Я сам решу свою судьбу, — твердо отвечаю я.

Двойник заходится в адском смехе, заполоняющем собой всю темноту вокруг нас.

— Всё уже решено., — шипит он.

Я делаю шаг вперед.

— Это мы ещё посмотрим…

В моей груди вспыхивает с новой силой пламя. Его чистый свет рассеивает тьму вокруг. Оно готово бросить вызов этому всепожирающему огню, что горит в груди моего двойника.

— Ты не посмеешь! — рычит двойник, — Я не позволю!

— А ты смотри внимательно!

Оглушительный рёв. Мы бросаемся друг на друга, готовые разорвать друг другу глотки…

…И вот, казалось бы, уже момент столкновения, когда мы сцепимся друг с другом в смертельной схватке…

Вновь тьму вокруг сотрясает оглушительный, раскатистый гром.

И я рывком сажусь на своей койке, буквально вырвавшись из кошмара.

***

Да уж, пробуждение не из приятных. В груди горит, будто на неё поставили раскаленный утюг. В рту вкус крови. Навязчивый запах серы и гари сначала будто доносится отовсюду, но стоит мне принюхатся… Пропадает.

Вновь слышен раскат оглушительного грома.

Непогода разыгралась. На улице дождь стучит в грязное стекло. Вспышки молнии и гром, сотрясают наш видавший виды, но ещё крепкий, наблюдательный пост до самого основания.

Я сел на кровать, весь покрытый липким потом. Этот голос… Я уже слышал его. Тогда, на экзамене с Ленским. Тогда я думал, что это мне показалось в горячке боя. Но теперь…

Я шумно выдохнул и тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Посмотрел на свои ладони — их до сих пор трясёт. На кончиках пальцев будто бы были следы гари. Растёр ладони друг о друга — пропали. Показалось?

В полутьме ничего толком не видно. Единственный источник света — люк на этаж выше. Там диспетчерская и там должна дежурить Соколова сегодня.

Сквозь крошечное окошко складского помещения, где расположилась моя койка, прорывается на мгновение яркий свет. Вспышка молнии освещает комнату. Спустя несколько секунд за ней следует оглушительный раскат грома, от которого даже стены трясутся.

Я сел на кровати, потянулся к лежащей на стуле футболке, накинул её на себя, впрыгнул в штаны.

Горло скребет от жажды. Во рту словно пустыня. Хочу пить.

Босиком по холодным металлическим ступеням, я аккуратно забрался в диспетчерскую комнату смотровой башни. Здесь было чуть светлее — мрак разгоняла периодически мигающая, желтая потолочная лампа, да свет свет от сотен огоньков панели управления датчиками, разбросанными по округе.

Из наушников допотопной станции связи доносился едва слышный при шуме дождя белый шум.

Я подошел к панели приборов.

Показатели в норме. Небольшой пик на графике активности бездны, буквально пару минут назад, но настолько слабый, что это не мог быть очаг. Скорее рухлядь шалит.

Лена должна была сегодня дежурить. Но в этой комнате я её не видел. Может, в туалет отошла. Наверно скоро придет.

Пришёл на кухонку, которая располагалась в другом конце этой просторной квадратной комнаты, занимавшей собой целый этаж наблюдательной башни.

Щёлкнула конфорка, и голубой огонь принялся кипятить помятый жестяной чайник. Повезло, что водопровод ведущий в башню из наружной скважины, работал исправно.

Несколько минут я просто стоял над шумящим голубым огнём, поглощая распространяющееся от чайника тепло. Как только из носика пошёл густой пар, щёлкнул, выключил конфорку.